Побег из Собибора - Ричард Рашке
Дорога в Собибор заняла три дня, и всё это время Зельма мечтала о том, что снова увидит свою мать и братьев. Она думала, что вместе им будет легче дождаться окончания этой ужасной войны, и они вернутся в Голландию, в свой отель, и она снова будет танцевать. Но это путешествие озадачило и даже испугало её. В польских городках она слышала выстрелы и отчаянные крики совсем рядом с поездом. А в одном из немецких городов стоявшие около станции люди как бы перерезали себе горло ладонью и указывали пальцами в сторону пассажиров. Зельма не могла представить себе, что этим жестом они хотят показать, что это она едет на смерть. Когда, наконец, она сошла на перрон в Собиборе, их встречала вагонная команда и обершарфюрер Френцель.
«Вы замужем?» — спросил Френцель Зельму и стоящую рядом с ней женщину.
«Нет», — ответили они.
«Выходите и стойте здесь», — улыбнулся Френцель Зельме.
Зельма, Улла и ещё восемнадцать других девушек, которые старались казаться старше, чем были на самом деле, выступили из шеренги. Зельма была уверена, что нацисты собираются изнасиловать её, она слышала много таких историй от проститутки в Амстердаме. «Не бойтесь», — шептала она соседкам, стараясь, чтобы её голос звучал твердо. — Залезет, слезет и всех дел». Она старалась улыбаться, но губы у неё были сухими.
Когда Френцель привёл Зельму в лагерь II на сортировку, она не могла поверить своим глазам. Горы из головок сыра, консервных банок с молоком и сардинами, шоколад, сигареты, шёлковые чулки и нижнее бельё. Откуда это всё взялось? И куда это отправляется?
В тот вечер после переклички нацисты заставили евреев петь и танцевать во дворе лагеря I. Зельме это напомнило старые добрые времена, если не считать, что вокруг стояли заборы и она была в Польше. И хотя скрипка, флейта и аккордеон играли весёлые мелодии, польские евреи не улыбались. Один из них, 38-летний мужчина, не мог оторвать от Зельмы глаз, видя, как она двигается в такт музыке и покачивает бёдрами. Он пригласил её танцевать и в течение всего вечера охранял, как будто она была доставшейся ему драгоценностью.
Он сказал, что его зовут Хаим и в Собиборе он уже семь месяцев. Они танцевали польку и вальс. Она легко скользила по земле, следуя тому, как он ведёт её. Успокоенная музыкой и ощущая его руку на своей талии, Зельме показалось, что страх куда-то исчез, хотя партнёр ей не слишком понравился. Да, он, конечно, не урод, карие глаза, кудрявые волосы и держится весьма уверенно. Но в странной плоской шляпе и кожаных штанах он выглядел как нелепое сочетание американского ковбоя с польским фермером. Тем не менее, настроение у неё было приподнятым.
Когда немцам надоело смотреть, как евреи танцуют, они велели им идти в лагерь II, закрыли ворота и ушли к себе. Рядом с Зельмой оказался мальчик, которого она помнила по жизни в Цволле. «Привет!» — весело сказала она. Мальчик опустил глаза. «Ты не узнаёшь меня? Я Зельма. Помнишь Цволле?». «Я узнал тебя сразу, — поднял голову мальчик. — Ты знаешь что это?» Он показал рукой на север, где оранжевое пламя высвечивало силуэты сосновых деревьев.
«Нет. А что это?»
У Зельмы было ощущение, как будто кто-то прыгнул ей на живот, когда она лежала на траве, глядя на звёздное весеннее небо. Она вернулась в барак в состоянии шока и не могла говорить ни с кем, даже с Уллой. В темноте на своём месте она наблюдала, как по потолку бегают отбрасываемые оранжевым пламенем тени, вдыхала проникающий в барак неприятный сладковатый запах и пыталась представить себе те тысячи людей, которые исчезли в этом пламени. Из глаз полились слёзы. Так закончился её первый день в Собиборе.
Утром после переклички Френцель вывел Зельму из шеренги и поставил её работать на сортировке в лагере II. В колонне рядом с ней шёл Хаим. По её лицу он понял, что она знает правду. Он уже много раз видел, как это происходит с голландскими евреями. Сначала улыбки и смех, потом правда, шок, депрессия, отчаяние, смерть. Может быть, с ней будет по-другому? Зельма казалась сильной натурой. Может быть, она сохранит здравый смысл и будет бороться? Может быть, она захочет жить? Он будет внимательно наблюдать за ней.
«Иди за мной, — сказал он, когда они прошли через ворота. — Двигайся так, как будто ты хорошо знаешь, что надо делать и чувствуй себя уверенно». Не дожидаясь, когда нацисты или капо определят, в каком бараке она будет работать, Зельма пошла за Хаимом в склад, куда собирали одежду.
Главное Экономическое Управление Рейха разослало в лагеря смерти директиву, определяющую 28 категорий предметов, которые надлежало не уничтожать, а использовать в интересах Германии:
Рейхсмарки, иностранная валюта, золото, серебро, ювелирные изделия и драгоценные камни должны направляться в Рейхсбанк на эсэсовский счёт под именем Святого Макса.
Часы, авторучки, бритвы, ножи, ножницы, карманные фонарики, бумажники, мужская одежда и обувь после дезинфекции должны быть проданы по очень низким ценам служащим СС и вермахта.
Женская и детская одежда, обувь, бельё, детские коляски, зонтики, зеркала, кухонная посуда, ремни, сумки, чемоданы, носовые платки, скатерти и постельное бельё должны продаваться гражданскому населению.
Очки должны продаваться через министерство здравоохранения.
Дорогие меха должны продаваться через Главное Экономическое Управление. Дешёвые меха следовало пересылать в хозяйственное управление СС и использовать в качестве утеплителя для обуви эсэсовцев.
Хаим объяснил Зельме правила сортировки в Собиборе чтобы она не делала ошибок и не попадала под кнут охранников:
Сначала сортируй по качеству: плохое, хорошее, новое. Нацисты прежде всего заберут всё «новое», а затем сожгут всё «плохое». Потом