Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

В месте, где говорится о покое новобрачных, — когда Иаков вспоминает, как стоял в темноте спальни «на сквозняке, ибо ночной ветер с силой врывался в оконные проемы под потолком и, устремляясь к окнищам, выходившим на внутренний двор, теребил ковры и занавески»[84], — дети, не сдержавшись, хихикают. Они-то догадываются: неудобства, испытываемые Иаковом в далеком египетском дворце бог весть в какие стародавние времена, — почти наверняка те самые надоедливые ночные сквозняки на вилле La Tranquille, на которые отец чуть не каждое утро сетует.

А когда он читает о любви Иакова к Рахили, приходит черед уже Кате взволнованно сглотнуть. У нее, этой стойкой женщины, слезы готовы навернуться на глаза.

До чего же волшебные слова нашел ее супруг, описывая долгожданный миг, когда в брачную ночь Рахиль наконец-то может приблизиться к мужу своему: «Такова любовь, если она совершенна: это сразу и растроганность, и радость, нежность и чувственность»[85]. Вот так, пожалуй, и между ними всё, между ней и ее Томми, всем невзгодам вопреки.

В романе Иаков, каким описывает его Томми, не раз упоминает о «вожделении» и даже о «напряжении» своей «мужественности»[86], для читателей, наверно, всё это важно, говорит она себе. И Генриху, конечно, такое нравится, а уж его Нелли и подавно.

Но ей-то более всего дорого духовное единение любящих, которое Томас Манн воспевает в книге. Да и сам он, как позже признается в дневнике, бывает «растроган до слез», когда читает свои истории о Рахили, потому что тут «играет роль само происхождение персонажа из моего чувства к К. Недаром и она так любит историю Иакова и Рахили. В ней она распознает идеализированное, мифическое изображение нашего жизненного союза».

Но вот, вдохновляясь приподнятым настроением и неослабным вниманием публики, чтец доходит до того мгновения, когда Иаков собирается поднять брачное покрывало, — и тут Томас лишь на секунду чуть дольше обычного задерживает взгляд на супруге. Ибо только им обоим известно, что именно сюда Томми тайком вставил в библейскую историю заветное слово их с Катей брачных уз. «Серна моя»[87], — говорит у него Иаков. Серна рядом с ним чуть застенчиво улыбается — слабой, одному ему, чтецу, едва заметной улыбкой.

По завершении бурные аплодисменты, много шампанского и немного куриного салата.

«Кажется, все были весьма увлечены», — на следующий день отчитывается Томас Манн своему издателю Готфриду Берману Фишеру о первом публичном чтении из новой книги. Его серна находит, что он весьма поскромничал.

*

Занятно наблюдать, как этим летом 1933 года в семействе Манн происходит легкое смещение весомости авторитетов. Чем сильнее колеблется отец, чем мучительнее его борьба с собой в выборе решений, тем увереннее заявляют о себе Эрика, Клаус и Голо. Трое старших детей, что прежде, снабжаемые ежемесячными чеками из дома, казалось бы, дрейфовали по жизни и по свету бесцельно, вдруг приобретают конкретные жизненные планы и новую, совершенно не свойственную им ранее активную энергию. Прежде всего Эрика — она в эту пору переживает настоящий творческий взлет: отношения с Терезой ее окрыляют, борьба с тупостью нацистов раззадоривает, спасение семейного имущества придает новых сил. Клаус и Голо только благодарны ей за то, что она берет бразды правления в свои руки, они двое всё еще слишком поглощены стремлением завоевать отцовское уважение и признательность, чтобы действовать столь же свободно и самостоятельно, как старшая сестра.

И в самом деле: после короткого приезда Эрики в Санари в конце июля ее гостиничный номер в Цюрихе становится настоящим командным пунктом всего семейства Манн. Ей, впрочем, не впервой — сколько уж раз она заступала на ответственный пост, подменяя мать, когда у той иссякали силы. Вот и сейчас, когда отец, кажется, совсем растерялся, она не подведет.

И Эрике действительно удается, можно сказать, прямо-таки гусарская атака, когда в середине августа она организует, по сути, похищение из мюнхенского дома на Пошингерштрассе всего сколько-нибудь важного движимого имущества. А теперь она прилагает все силы, чтобы осенью здесь, в Швейцарии, возродить свое кабаре «Перечная мельница». Параллельно она здесь же ищет подходящий дом, в котором после французской интерлюдии сможет поселиться всё семейство. Она слишком хорошо изучила вкусы и привычки отца, и ей ясно, что в Ницце он никогда не будет счастлив, в отличие от брата Генриха, который готов и дальше радостно упиваться светским шиком тамошних казино и южными миражами курортного счастья. Эрика знает: ей обязательно надо найти здесь дом — и уж тогда, едва появятся любезные его сердцу виды снова стать хозяином положения и главой семьи, отец ни секунды колебаться не станет и переедет к ней в Цюрих. Только здесь, она знает, у него будет чувство, что все они снова «обосновались».

А еще она, конечно же, чувствует, что силы не только матери, но и отца основательно подорваны потрясением изгнания, она же сама только что в Санари видела, до чего потерянным выглядит Волшебник, когда требуется ясно определиться с собственным будущим, со своим отношением к эмиграции и к событиям в Германии.

В эти дни она отправляет трогательное письмо брату Клаусу. Немного горькое, немного высокомерное, но вместе с тем исполненное гордости, что теперь, очевидно, именно им, ее возлюбленному брату и ей, выпало встать у кормила всего их растерянного семейства. «На нас обоих, невзирая на нашу молодость, возложена теперь большая ответственность в лице нашего нуждающегося в опеке отца».

Она и отцу отправляет проникновенное письмо, в котором снова просит того перестать упиваться обидами. Дело совсем не в том, что нацисты отобрали у него машины — его «хорьх», его «бьюик», его ДКВ. Отец, умоляет она, не должен чувствовать себя «изгоем», «ведь на самом деле ты тот (быть может, единственный), кто способен сделать величественный жест и изречь „Я ухожу“, когда весь мир тебя услышит».

Как знать, может, там, в Санари, отец и вправду прислушается. Может, его Эри всё-таки права?

*

И лишь один из планов Эрики этим летом терпит неудачу. Она вознамерилась всё-таки подвигнуть упрямых «пращуров», бабушку с дедушкой, выехать из страны. С коей целью подсылает им в Мюнхен в качестве тайного агента свою подругу Аннемари Шварценбах, которая как раз, отправляясь на машине из Берлина обратно в Швейцарию, будет в Мюнхене проездом. 21 августа «барышня Шварценбах» навещает чету Прингсхайм, «разумеется, — как пишет бабушка, — ничего существенного так и не передав, поскольку желала лишь одного — уговорить нас из немецких ужасов перебраться в Цюрих».

Три четверти часа она пытается дружески, но энергично, убедить стариков, успевая по пути что-то съесть, что-то выпить, после чего снова садится в машину и укатывает.

Так, во всяком случае, на следующий день сообщает Хедвиг в Санари дочери Кате. Аннемари хотела, «ввиду крайней угрозы уговорить нас последовать твоему ceterum censeos[88]; но мы, вопреки всему и невзирая ни на что, остаемся незыблемы, как бронзовый монумент».

Старики Прингсхайм, воистину, словно диковинные бронзовые статуи, остаются недвижимы и не стронутся с места, даже когда нацисты прямо у них из-под ног выдернут и их дворец, и все их майолики.

*

Главе манновского семейства особенно по душе, что дни в Санари подчинены строгому распорядку. С утра пораньше Меди и Биби в шортиках и легких тапочках бегом спускаются с холма Коллин и внизу, у булочника, берут круассаны и булочки с шоколадом. В полдевятого, самое позднее в девять все завтракают, после чего Томас Манн уходит работать за своим небольшим письменным столом, ведет дневник, отвечает на письма, а с недавних пор снова, как в прежние времена, создает одну страницу новой книги; дети же либо уходят на пляж, либо у них занятия с Голо —