Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Полицейский бросил беспомощный взгляд на своих товарищей. Затем резко выпрямился и, казалось, принял какое-то решение. Он сухо щелкнул пальцами, и Джини вздрогнула.

Стражи порядка шагнули вперед и попытались поднять бабушку со стула. Они старались изо всех сил, но все было тщетно. Бабушка оказалась слишком тяжелой. Даже когда на подмогу им подоспели еще несколько мужчин, она так и оставалась сидеть, сложив руки на груди и загадочно улыбаясь.

Мама стояла рядом, прикрывая рот рукой. Глаза ее были широко распахнуты, и казалось, ее вот-вот стошнит.

Бабушка упрямо отказывалась идти с полицейскими, так что после нескольких попыток им ничего не оставалось, кроме как сдаться. Напоследок они произнесли несколько слов, которые Джини говорить категорически запрещалось, и покинули квартиру, пообещав вскоре вернуться. Входная дверь с грохотом захлопнулась позади них.

– Па! Что это значит? – прошипела Джини, чувствуя нарастающий в груди страх.

Никто не сдвинулся с места, все молчали.

Джини подсела к бабушке и взяла ее за руку, а мама положила свою ладонь на ее другую руку. Они продолжали молча сидеть на кухне, пока Па укладывал малышей спать.

Мама медленно подняла взгляд на бабушку.

– Мама, мне кажется, нам лучше…

Внизу вдруг резко хлопнула дверь. Джини скрестила руки на груди и уставилась на маму в надежде на то, что она что-нибудь предпримет.

В квартиру снова ворвались полицейские, таща за собой… больничную каталку. Зачем она им понадобилась?

Прежде чем Джини успела ответить себе на этот вопрос, блюстители порядка подкатили каталку к столу и снова принялись стаскивать бабушку со стула.

– Если вам удастся уложить меня на эту дурацкую бандуру, я лучше пойду сама, – процедила она.

На этот раз полицейские привели с собой подкрепление, и теперь целая свора мужчин ухватилась за бабушку и все-таки оторвала ее от стула. Один из них оттеснил маму, та крепко обняла подбежавшую к ней Джини, и они обе стали пятиться назад, пока не уперлись спинами в стену.

– Да как вы смеете! Отпустите сейчас же! Не трогай меня, и тем более за эти места, молокосос. У меня, конечно, большой зад, но даже если бы он был размером с планету, ты бы все равно не заслужил чести к нему прикоснуться.

Джини едва сдержала смех, но в этот момент полицейским удалось погрузить бабушку на каталку и пристегнуть ее несколькими черными ремнями. Бабушка ерзала и кричала, ее глаза расширились от страха.

– Отпустите меня! Регина… Регина!

Джини почувствовала, как мама напряглась, и в попытке успокоить ее еще крепче сжала мамину руку. Бабушка кричала не своим голосом, когда ее вывозили из кухни. Квартира находилась на третьем этаже, но ее крики были слышны, даже когда полицейские оказались в самом низу.

– Нет! Помогите! Помогите!

Джини задыхалась, глаза застилали слезы.

– Стойте! Отпустите меня немедленно! Стойте! Регина… Давид! Где вы?!

Бабушка голосила что есть мочи, и даже с улицы доносились ее истошные крики. До конца своих дней Джини будет помнить эти ужасные звуки.

– Куда… мама, куда они ее везут? – дрожащими губами произнесла девочка и уткнулась лицом в мамино плечо.

Ответ последовал не сразу.

– Не волнуйся, дорогая. Она слегка приболела, ее везут подлечиться. Наверное, в какой-нибудь хороший санаторий подальше от гетто. Не волнуйся, не волнуйся, – шепотом повторяла мама, поглаживая дочь по голове.

Джини взглянула на мать и постаралась улыбнуться. Ей показалось, что мама говорит это не столько ей, сколько самой себе. За свою пока еще недолгую жизнь Джини успела заметить, что в трудные моменты, когда они держались друг за друга, переносить неприятности становилось чуть легче. Вот и сейчас, увидев, что мама дрожит, она крепко обняла ее и закрыла глаза. Хорошо, что у нее еще есть родители, брат, сестра. Вот бы все поскорей наладилось.

Слева направо: дядя Давид, Хельга, Бетти, Лилли, бабушка, Халинка, Регина (мать), Юрек, Юджиния (Джини), Хенрик (Па).

1942 год

Следующие несколько недель Джини жила как в тумане. Стоило ей подумать, что теперь, после встречи с Феликсом, ее жизнь наконец наладится, как все вдруг стало намного хуже. Расставание с бабушкой напоминало ей ампутацию. Последним воспоминанием о бабуле стал ее пронзительный, полный отчаяния крик. Казалось, он безжалостно вытеснил из памяти все предыдущие эпизоды их совместной жизни. Домой бабушка так и не вернулась.

Тем временем Феликс выкраивал каждую свободную минуту, чтобы встретиться с Джини, и для нее эти моменты казались мгновениями в раю. Они вместе прогуливались по улицам гетто, ходили по магазинам, покупая продукты для своих семей, Феликсу даже разрешалось водить Джини в кофейню.

Она тоже старалась быть рядом с ним как можно чаще, особенно во время его выступлений на сцене. Каждый раз она сидела рядом и слушала его бесподобную игру: какую бы музыку ему ни заказывал посетитель, он ее знал. А если кто-то не мог вспомнить название своей любимой песни, то просто напевал мотив, и Феликс тут же подхватывал мелодию и начинал ее играть.

Девочка обожала находиться в кофейне. Однажды Генри, друг Феликса, рассказал ему, что Джини без конца смотрит на его руки. Наверное, влюбилась, предположил он. Когда же сам Феликс, широко улыбаясь, спросил у нее об этом, она лишь пожала плечами и промолчала.

Джини стала приводить Феликса на вечеринки, которые по-прежнему устраивались каждую неделю у нее в квартире, познакомила его со своей семьей и друзьями. Ей так хотелось, чтобы бабушка тоже увидела его, она бы непременно им гордилась.

Ей было приятно наблюдать, как Феликс общается с ее семьей, а когда он играл с маленькой Халинкой, Джини просто таяла от счастья.

Дядя Давид уже переехал в другую квартиру, которая располагалась на той же улице; Джини и ее семье вскоре также предстояло покинуть их жилище. Увы, не по своей воле.

Посреди ночи в квартиру вдруг ворвались орущие охранники и вытолкали всех на улицу. В этот раз переезд был гораздо более сумбурным: всех разбудили, не дав собраться, и погнали в неизвестном направлении. Джини была вне себя от ярости, сонная, она не понимала, что происходит, видела лишь, что ее туфли покрываются липкой уличной грязью.

Времени собрать хоть какие-то пожитки им не дали; сколько бы мама ни уговаривала суровых охранников, все ее попытки оказались бесплодными. Их довели до какой-то лачуги с двумя темными каморками. Сидя на грязном голом полу этой ужасной квартиры, Джини поверить не могла, что это будет