Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли
В углу стояла маленькая печка-буржуйка, такая старая и замызганная, словно ее выкопали из окопа. Дети спали в одной комнатушке, родители – в другой. Стены жилища были сколочены из голых досок, и лишь одна стена была кирпичной – тут проходила граница гетто. В ту ночь Джини горько плакала, пока не уснула.
* * *
– Людей без конца забирают. Представить не могу, куда немцы их всех девают. С одной стороны, может, и неплохо, что народу становится поменьше, но хотелось бы, чтоб на кафе это не отразилось, да, Феликс?
Джини с улыбкой взглянула на друга, а тот взял в свою ладонь ее пальцы и коснулся их губами. Затем, сложив руки на столе, он задумчиво оглядел зал кофейни.
Они сидели в укромном уголке, поскольку у Феликса был перерыв. Теперь родители Джини стали охотнее отпускать ее в кафе, ведь Феликс был совершеннолетним, и они ему доверяли.
– Просто… Эти бесконечные выстрелы, лай собак. Кажется, этому не будет конца. Как же я скучаю по нашему дому. Ненавижу дыру, в которой мы теперь вынуждены жить.
Феликс потягивал свой кофе и, казалось, не слушал Джини. Пальцами он отстукивал какой-то ритм на ее ладони. И вдруг заговорил, едва слышно:
– Знаешь, до всего этого я учился на медицинском, но так и не смог определиться, кем я хочу быть – музыкантом или врачом. Я люблю и то, и другое, каждое по-своему. Когда пришли немцы, я вступил в ряды добровольцев, но, разумеется, почти сразу оказался в плену. Да и что мы могли со своими метлами и лопатами против их оружия? Зрелище, наверное, было жалкое. В лагере для военнопленных всех студентов-медиков определили санитарами. Я ухаживал за солдатами, и странное дело: я занимался тем, что люблю, но делал это для людей, которых ненавижу.
– Феликс…
– Знаю, любимая. Наверное, я не должен ненавидеть немцев, ведь твоя семья определенным образом связана с Германией, там жили твои родственники. Так вот в какой-то момент я узнал, что некоторых заключенных готовят к освобождению, и тогда… я тайком внес себя в список и попал сюда, в гетто. То, что я встретил здесь тебя, примирило меня с утратой прежней жизни. Конечно, у нас никогда не было роскошного жилья. Да и здесь мы с родителями и сестрой ютимся в больнице и нам почти нечего есть. Кроме кровати, дивана и пианино у нас ничего не осталось. Теперь ты, наверное, понимаешь, почему я предпочитаю проводить все время здесь, в кафе.
Феликс устало подмигнул ей.
Джини не переставала удивляться, как после всего пережитого ему удается оставаться таким спокойным и даже шутить. Сама она могла весь день кипеть от злости, если на обед у них на столе не было горячего супа.
– Ты же знаешь моего дядю Давида? Когда встретишь его, не говори, что это я тебе рассказала: его жену Бетти забрали. Девочки остались совсем одни, живут неподалеку, на нашей улице. Конечно, их квартира не похожа на ту дыру, в которой теперь ютимся мы, но они же, считай, сироты, совершенно беспомощные. Ни слова не знают по-польски, так что мама каждый день ходит их кормить. Удивительно, как она находит в себе силы этим заниматься. Я имею в виду, заботиться о них, несмотря на то что дядя Давид всех бросил. Теперь еще и его жена пропала…
– Джини, мне так жаль. Да уж… Теперь каждый раз, выходя на улицу, боишься, что тебя схватят. Говорят, всех вывозят в какое-то место получше, якобы чтобы тут нам было просторнее.
– Может быть… Я слышала, как мама и Па пересказывали друг другу эти слухи, но, похоже, они сами в это не очень-то верят.
– Что бы ни случилось, мы будем вместе, – пообещал Феликс и коснулся поцелуем ее руки.
Щеки Джини вспыхнули ярким румянцем. Они поднялись из-за стола, держась за руки. Глаза у обоих сияли.
– Мне пора на сцену, подождешь или пойдешь домой? Если что, я загляну к тебе после концерта.
Джини не смогла вымолвить ни слова и только кивнула. Когда Феликс ушел, она глубоко вздохнула.
Он был… почти идеален. Воевал в польском сопротивлении. Па говорил, что туда отправлялись только самые отважные. И к тому же изучал медицину! Как можно быть таким совершенным? Конечно, Джини любила музыку не меньше Феликса, но для нее она должна была стать скорее профессией. А у него сердце было таким огромным, что в нем находилось место и для музыки, и для медицины. Она не понимала, как можно совмещать любовь к таким разным вещам. Но разве это было чем-то плохим?
Бабушка всегда твердила, что Джини должна выйти замуж за человека с достатком. Феликс вполне мог нажить состояние и как врач, и как пианист. А еще он играл на аккордеоне, и, хотя Джини не особо любила этот инструмент, в его руках он звучал словно ангельская флейта.
Она определенно нашла того, кто ей нужен. Ее любовь к Митеку была всего лишь детской влюбленностью. Теперь она повзрослела, и время наивных грез прошло. Феликс был настоящим мужчиной, а она – женщиной. Именно так она начала себя ощущать, особенно с тех пор, как получила возможность посещать кафе без разрешения родителей.
С Сильвией она больше не встречалась, как и с остальными подругами. Без прежней квартиры ее семья больше не могла устраивать шумные вечеринки, а других мест для приемов не было. Джини постоянно мучилась вопросом, смогут ли они когда-нибудь встречаться и танцевать, как раньше.
Все вокруг шептали о скором конце войны, ища в этом объяснение тому, что жизнь в гетто становилась все невыносимее. Дядя Давид был одержим манией преследования: он предостерегал каждого встречного, призывая всех как можно скорее бежать из гетто. Мама даже решила, что он тронулся умом после того, как его жену забрали.
Джини была рада, что ее двоюродные сестры жили так недалеко, ведь маме, да и самой Джини, ежедневно приходилось носить им еду. Совсем одни, ни слова по-польски – девочки вызывали у нее острую жалость. По крайней мере, у них было что поесть. Ведь многие обитатели гетто страшно мучались от недоедания и вынуждены были просить милостыню. Джини старалась не выходить на улицу без надобности – там постоянно кого-то избивали или даже расстреливали. По ночам выстрелы и беспрестанный лай собак не давали уснуть.
Но хуже всего было то, что одна из стен их квартиры граничила с другой, внешней жизнью. Из-за этой стены доносились