Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Спастись удалось немногим. Одни погибли сразу от взрыва. Других обожгло тепловое излучение. Третьи были раздавлены обрушившимися под ударной волной зданиями. Но большинство жертв Хиросимы оказались в ловушке гигантского огненного шторма.
Официальная статистика: 78 150 погибших, 13 983 пропавших без вести, 37 425 раненых; из 90 000 городских зданий 62 000 были разрушены, ещё 6000 повреждены настолько, что восстановлению не подлежали.
Однако разрушение Хиросимы и страшные страдания её жителей были не самыми значительными последствиями первой в истории атомной атаки. За пять месяцев до этого, в ночь на 9 марта, около шестнадцати квадратных миль Токио сгорели от зажигательных бомб: их сбросили наши соединения B-29 — две тысячи тонн боеприпасов. В токийском налёте погибло столько же японцев, сколько в Хиросиме, — 78 тысяч. Ужасающее значение Хиросимы заключалось в том, что такие разрушения можно было причинить одной бомбой, сброшенной с одного самолёта.
Хиросима изменила ход истории. В последующие годы трагедия, завершившая одну войну и открывшая новую эпоху, всё сильнее влияла на поступки, мысли и чувства людей. Но 6 августа мир ещё не был готов к последствиям Хиросимы. Внезапное раскрытие тайны Лос-Аламоса потрясло всех.
В Санта-Фе, ближайшем к Лос-Аламосской лаборатории городе, где создали атомное оружие, реакция на бомбардировку была одновременно нелепой, провинциальной и понятной. Но между горящими руинами Хиросимы и реакцией жителей Нью-Мексико зиял разительный контраст; этого я забыть не могу.
Жители Нью-Мексико годами строили догадки о загадочной, засекреченной деятельности в бывшей школе Лос-Аламоса на склоне горы Хемес. 6 августа 1945 года сдерживаемое любопытство людей прорвалось с напором человека, одержимого одной-единственной мыслью. Главная новость того дня в газете «Санта-Фе Нью-Мексикан» касалась не самой бомбардировки Хиросимы и не её последствий для мира. Заголовок гласил: «ТАЙНА ЛОС-АЛАМОСА РАСКРЫТА ТРУМЭНОМ».
Газета сообщала эту новость с нескрываемым и понятным злорадством. Её сотрудники годами вынюхивали одну из величайших новостей в мире, но были связаны цензурой, которую «Нью-Мексикан» без обиды назвал «самой суровой из когда-либо введённых».
Самый трудный день для газеты наступил ровно за три недели до Хиросимы, когда на рассвете в пустыне Нью-Мексико, близ Аламогордо, в ходе испытания взорвали первую в мире атомную бомбу. Яркая ослепительная вспышка переполошила незрячую девушку Джорджию Грин, ехавшую в автомобиле за 120 миль от Аламогордо. А в 150 милях к западу от полигона, на границе Аризоны и Нью-Мексико, миссис Х. Э. Вайзельман описала вспышку так: «Словно взошло солнце, а потом вдруг снова зашло».
В Аламогордо наш офицер службы безопасности смотрел, как облако атомной пыли поднимается на высоту 40 тысяч футов, и сокрушался: «С таким же успехом можно пытаться сохранить в тайне Миссисипи». В тот день телефонная станция «Нью-Мексикана» раскалилась от звонков, но газета могла напечатать лишь официальное сообщение-прикрытие: яркая вспышка и грибовидное облако, мол, стали результатом случайного взрыва на удалённом складе боеприпасов.
Но 6 августа тайное стало явным. И всё же мало кто осмеливался задуматься, что для нас означали бомбардировка Хиросимы и начало атомного века. Вместо этого «Нью-Мексикан» с особым юмором пересказал догадки людей, живших за воротами Лос-Аламоса, о нашей работе. Одни полагали, будто учёные Лос-Аламоса день и ночь занимаются реактивным топливом, лучами смерти или разработкой стеклоочистителей для подводных лодок. Некоторые женщины Санта-Фе убедили себя, что Лос-Аламос — не что иное, как родильный дом для беременных военнослужащих ВМС и Женского армейского корпуса.
Газета всё же коснулась будущего — косвенно, рассказав о разговоре двух женщин в библиотеке Санта-Фе. «Одна сказала: „Ах, боже мой, боюсь жить в таком опасном месте!“ — „Дорогая, — ответила другая, — может, эта новая штуковина будет обогревать наши дома. Подумай, как было бы хорошо. Надо смотреть на светлую сторону жизни“».
Некоторые и раньше всерьёз задумывались над загадкой Лос-Аламоса. Военные, охранники и сотрудницы Женского армейского корпуса видели нас каждый день — и всё равно ничего не знали.
Однажды явно недовольная сотрудница Женского армейского корпуса везла меня по извилистой горной дороге к аэропорту. Я спросил, нравится ли ей работа.
Она ответила прямо: «Нет!»
«Почему?»
«Послушайте, — сказала она. — Моя подруга в Египте. А я здесь. Когда война закончится, мы обе вернёмся домой, и люди спросят, чем мы занимались. Она скажет, что служила в Эль-Аламейне».
«А что вы там делали?»
«Водила грузовик со взрывчаткой».
«Зачем?»
«Надо было доставить взрывчатку Монтгомери, чтобы он разбил Роммеля».
«А потом меня спросят: „А вы что делали?“»
«Я была в Нью-Мексико, в каком-то месте под названием Лос-Аламос». — «А что вы там делали?»
«Отвезла в аэропорт одного человека по фамилии Теллер».
«Зачем?»
«Не знаю».
Такое отношение было типичным для военных в Лос-Аламосе. Они не знали, чем мы занимаемся, и мечтали принять активное участие в боевых действиях. В день бомбардировки Хиросимы их отношение полностью переменилось. Теперь они знали, чем мы занимались, и чувствовали себя причастными. После того дня охранник у ворот Лос-Аламоса, которому я показывал пропуск, улыбался.
Многое из того, что происходило годами, подготовило меня к дню Хиросимы. Но, уверен, этой подготовки всё равно было недостаточно.
Я был — и гордился этим — членом группы венгерских учёных, приехавших в Соединённые Штаты за десятилетие до Второй мировой войны. Старший среди нас — Теодор фон Карман, великий гидродинамик с озорным блеском в глазах и неиссякающим запасом историй; он внёс огромный вклад в совершенствование американских самолётов. Лео Силард, подтолкнувший нас к работе над атомной энергией, никогда не стал бы говорить или делать то, чего от него ожидали. Юджин Вигнер, больше других сделавший для развития теории ядра и наших ядерных реакторов, был до нелепого учтив — так, что его имя стало легендой венгерской вежливости. О Джоне фон Неймане, стоявшем у истоков разработки компьютеров, говорили, что только у него разум работал быстрее электронного мозга.
Все мы очень разные, но люди замечают между нами сходство. Возможно, потому, что каждый из нас пережил крушение Венгрии. Мы бежали от нацизма и коммунизма, успев заглянуть в лицо несвободному миру.
Я начал научную работу в Германии в годы упадка Веймарской республики. Сколько себя помню, я хотел заниматься одним: играть с идеями и узнавать, как устроен мир. А