Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

– Я так и знала… – произнес тонкий, почти детский голосок.

Раскрыв глаза, Джини увидела перед собой лицо девочки лет одиннадцати или двенадцати, с большими, распахнутыми от любопытства глазами.

Джини застонала, слегка смутившись. Девочка тут же отстранилась, уступая место двум пожилым женщинам. Всего вокруг Джини столпилось около семи работниц – они разглядывали ее с таким изумлением, словно ничего подобного прежде не видели.

Общими усилиями ее усадили на стул. Тут в памяти Джини всплыла недавняя картина, и она, объятая ужасом, огляделась в поисках надзирательницы.

– Что… что случилось? – прошептала она, едва ворочая языком.

– Судя по всему, шить ты совершенно не умеешь, – проворчала одна из пожилых женщин. – Так здесь долго не протянешь. Кому вообще пришла в голову идея отправить тебя сюда?

Джини бессильно покачала головой. Она не могла признаться, что это предложение исходило от ее невестки.

– Капо скоро вернется, – деловито сказала другая. – Девочки, давайте живо обработаем ей раны и вернем ее на место.

Джини смотрела на них заплаканными глазами. У них не было никакой причины помогать ей, подвергая себя смертельной опасности. И все же они это делали.

Женщины заметались между столами, торопливо собирая обрывки ткани, лоскутки и бечевку, сталкиваясь друг с другом по пути. Они приносили все, что могло хоть как-то пригодиться, чтобы перевязать глубокие порезы Джини. Некоторые раны обильно кровоточили; особенно страшным был порез на затылке, чуть ниже линии роста волос.

Каждый раз, когда они касались раны, Джини вздрагивала и откидывала голову – боль была нестерпимой. Но нужно было терпеть. Одна из работниц опустилась перед ней на корточки и взяла ее руки в свои. Она медленно кивнула, поймав взгляд Джини. В ее глазах читалось одно: терпи.

Стиснув зубы, Джини наконец позволила промыть рану. В момент особенно сильной боли все ее мысли устремились к Феликсу. Ах, если бы сейчас это были его руки… Он бы отвлек ее нелепой шуткой, а потом осторожно поцеловал бы повязку.

Несмотря на боль, лицо Джини расслабилось. Женщина, склонившаяся над ней, на миг словно превратилась в Феликса, и Джини безропотно позволила сделать все, что нужно.

– Нам нужно вытащить ее отсюда, – сказал кто-то тихо. – Есть у кого-нибудь связи среди «приближенных»?

Образ Феликса рассеялся, и Джини вздрогнула: она снова была на швейной фабрике.

– Я поспрашиваю, – отозвалась одна из женщин. – Может, через пару месяцев подвернется какая-нибудь работа.

– Я сама со всем разберусь! За меня можете не волноваться, моя невестка работает в канцелярии, – заверила их Джини.

Она подняла глаза на женщин, окруживших ее. Они пришли ей на помощь, а она такое вытворяет. Стыд охватил ее, и она зарылась лицом в ладони.

– Ох, детка. Наша жизнь так жестока. Мы тебя понимаем.

Чья-то рука мягко опустилась ей на плечо, и Джини, сквозь пелену слез, посмотрела на женщин. Их улыбки были полны тепла.

Ее усадили за швейную машинку, рядом положили стопку готовой униформы, чтобы создать видимость проделанной работы. Когда вернулась капо, все они сидели, склонив головы, и строчили, превратившись в подобие тех бездушных машин, которыми их видела надсмотрщица. Капо вновь прошлась по рядам, осыпая избранных случайными ударами плети. Джини едва сдерживала рыдания. Вечером она сидела на койке, нахмурившись, и жевала сухой хлеб. Каждое движение отзывалось болью, все тело пылало огнем. За что Галина так поступила с ней? Работа на швейной фабрике была настоящей пыткой, и Джини не верила, что сможет долго выдержать этот ад.

Таскать трупы в Плашове было ужасно для всех, но швейная фабрика, похоже, быстро превращалась в ее личный кошмар. Она постоянно жила в страхе, ощущая на себе невидимый кнут капо. Джини забыла, что такое – засыпать без боли и просыпаться без слез.

* * *

После первого же дня работы Джини решила, что швейная фабрика станет местом ее гибели. Но женщины не позволили ей окончательно пасть духом. При каждой возможности они делились с ней секретами своего ремесла. Пока капо отлучалась в уборную или уединялась с начальником за стеной, они спешили научить Джини всему, что знали. Показывали, как регулировать движение лапки, чтобы машинка шила именно тогда, когда нужно. Некоторые станки барахлили, педаль заедала, но и с этим она постепенно научилась справляться. Ее учили быстро находить дыры и разрывы на форме – складывая брюки или рубашки особым образом и прощупывая ткань пальцами.

Джини понимала, что ей никогда не достичь мастерства этих женщин, но старалась изо всех сил. С каждым днем, преодолевая трудности, она чувствовала, как появляется навык. Теперь она могла взять рубашку из стопки, заправить ткань под прижимную лапку и относительно ровно прострочить шов. Работа была далека от совершенства, но для капо этого хватало.

Постепенно Джини научилась работать, почти не подавая признаков жизни. Женщины объяснили ей, что поняли это не сразу: капо требовала от них именно этого – безжизненности. Если кто-то дышал слишком громко или слишком много шевелился, она видела перед собой живое существо. И тогда, в приступе ярости, хлестала до тех пор, пока человек снова не начинал работать так, как ей было нужно.

Джини училась укрощать тело: расслаблять мышцы перед сменой, чтобы избегать резких движений, дышать неглубоко через нос, чтобы грудь меньше вздымалась. Но спустя несколько недель такой дисциплины она начала ощущать, что превращается в механизм. Тело двигалось само по себе, мысли пустели. С каждым днем надежды становилось меньше. Хлыст капо, оставлявший следы на спине, выбивал остатки сил.

Она все чаще ловила себя на мысли, что, возможно, Феликса ей больше не увидеть. Что их любовь может не пережить этого места. И все же она была благодарна за то, что эта любовь вообще была. Среди лагерного ужаса ей довелось испытать чувство, которого многие не знали никогда. Она нашла родственную душу – и это уже нельзя было отнять, даже если впереди не оставалось ничего.

* * *

Несколько недель спустя Джини ждала Галину в уборной. Минуты тянулись мучительно медленно, но невестки все не было. Джини уже собиралась уйти, когда услышала шаги. С облегчением она узнала знакомую фигуру.

– Галина!

– Обычно люди сначала здороваются, – холодно отозвалась та. – Но от тебя я ожидала хотя бы благодарности.

– Благодарности? – прошипела Джини, наклоняясь к щели. – За что? За то, что ты пыталась меня убить?

Галина демонстративно вздохнула.

– О чем ты вообще говоришь? – равнодушно спросила она.

– Эта надзирательница нас всех забьет до смерти!

– Я тебя умоляю. Делай свою работу – и все будет в порядке. Она бьет только тех, кто слишком медлителен.

– Это неправда! –