Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

– Что происходит? Что-то не так, – прошептала Джини.

И в самом деле, эсэсовцев на этот раз было гораздо больше обычного. Под возбужденное перешептывание заключенных несколько охранников с собаками повели на помост двух девушек. Джини поразилась, мельком посмотрев на них – им было от силы лет тринадцать, если не меньше.

Невольно она горько усмехнулась. Галина окинула ее укоризненным взглядом.

– Две маленькие девочки, и такая мощная охрана! С ума сойти, – проговорила Джини.

Галина, не проронив ни слова, отвернулась и, как все остальные, принялась наблюдать, как на помост выносят огромную скамью. Охранники подняли девушек, и один офицер вышел вперед. Он начал говорить, и Джини тут же дернула Галину за рукав. Та недовольно поморщилась, но перевела.

– Очевидно, собирались устроить бунт, – прошептала Галина.

– Что? Здесь?

– Кто-то хотел взорвать крематорий. И девочки им помогали. Проносили взрывчатку.

Джини снова посмотрела на приговоренных. Рядом с громилами-охранниками они выглядели детьми.

– Не может быть. Они же и поднять ничего тяжелого не смогли бы, – возразила Джини.

Галина пожала плечами и снова уставилась на помост.

В последнее мгновение перед казнью, когда толпа уже почти перестала дышать, девушки крикнули во весь голос:

– ОТОМСТИТЕ ЗА НАС!

Шепот прокатился по толпе, когда девушек столкнули со скамьи. Веревки натянулись резко, сухо. Послышался хруст ломающегося позвоночника. Смерть наступила мгновенно. Джини почувствовала облегчение от того, что их мучения закончились так быстро.

Эти девушки заслуживали лучшей участи, но она была уверена, что умерли они не зря. Их предсмертным криком стал призыв к отмщению. После казни заключенным приказали построиться и подойти к эшафоту. Их всегда заставляли смотреть на тела жертв вблизи. Джини, словно в тумане, механически последовала за остальными.

* * *

На обратном пути в барак Галина тихо заговорила с Джини.

– Думаю, теперь пришел черед Альмы и Эли. Они слишком много знают. Я-то сижу у самого выхода и набираю текст, а их место – в комнате подальше, в канцелярии, среди офицеров.

– Наверное, приятно быть «приближенной» и все знать.

– О да, Юджиния, а еще приятнее, когда тебя вдруг ни с того ни с сего убивают. Серьезно.

– По крайней мере, они что-то с этого получают. У вас с мамой должно быть больше привилегий.

– Мамина привилегия – чистить сортиры.

– Ну да, у нее есть крыша над головой и суп на обед.

– Ну так она и постарше, ей полезно. А сколько раз ты ела суп, который мама тебе приберегала? Что-то не припомню, чтобы ты жаловалась.

Джини промолчала, потому что Галина была права. Мама действительно часто делилась с ней супом, и Джини была благодарна за каждую ложку. Но признаваться в этом Галине не хотелось.

– Знаешь, в последнее время тут невыносимо… – мягко сказала Галина. – Кажется, все с ума посходили. Даже надзиратели. Слушай, а пойдем на концерт? Тут комендатура развлекается, сегодня вечером будет представление. Моего начальника там не будет, можешь занять его место. Пойдем, – соблазнительно проворковала она.

– О чем ты? Мне же туда нельзя. У меня нет такого положения, как у тебя.

– Ой, да ладно тебе, Джини. Пошли, ну пожалуйста.

– Галина, нет! – взвизгнула Джини, когда Галина вдруг схватила ее за руку и потащила за собой.

Джини не хотела идти на этот идиотский концерт, да и наверняка это запрещено – но Галину было уже не остановить.

Они вошли в просторный зал, и Галина небрежно кивнула охраннику на входе. Джини опустила глаза и попыталась спрятаться за ее спиной. Они обменялись парой фраз на немецком, а затем Галина провела ее вглубь зала и усадила на стул.

– Сегодня играют Шуберта. Ну, чего ты раскисла? Все нормально.

– Здесь одни эсэсовцы и «приближенные», – испуганно прошептала Джини.

– Да, зато смотри, как весело! У тебя есть шанс провести вечер, который ты точно запомнишь на всю жизнь. Будешь в полном восторге, обещаю. Я знаю, ты обожаешь музыку. Неудивительно, что ты влюбилась в Феликса. А вот мой брат… ума не приложу, что он в тебе нашел! – Галина окинула ее изучающим взглядом.

Глаза Джини сверкнули, как два уголька.

– Ты что, хочешь, чтобы я…

– Тсс, начинается! – Галина театрально приложила палец к губам.

Ворча себе под нос, Джини откинулась на спинку стула. Зазвучала музыка. Звук на мгновение отвлек ее, и впервые за долгое время в теле чуть ослабло напряжение. Джини закрыла глаза и слушала.

Пианистка играла уверенно. Джини на секунду показалось, будто за клавишами сидит Феликс, – так привычно отзывались в памяти его движения, его манера держать паузу. Она открыла глаза, и мираж рассеялся: за роялем была незнакомка. Как бы ни играла пианистка, мысли все равно возвращались к Феликсу.

Джини крепче сжала пальцами край сиденья. Всплыла прежняя жизнь – та, где она готовилась посвятить себя музыке. Как давно она об этом не думала? Она робко оглядела зал, стараясь не привлекать внимания.

Тем временем офицеры слушали. Один отбивал ритм носком ботинка, другой чуть покачивался. На несколько минут они выглядели как люди, пришедшие на концерт, – и от этого становилось только противнее: рядом сидели убийцы, которые через час вернутся к своему обычному делу.

Феликс бы сказал, что музыка способна соединять. Но здесь концерт закончится – и все снова встанет на свои места. Заключенные пойдут в бараки голодные и измотанные, охранники – в чистую, сытую жизнь. «Приближенные» сидели здесь, среди зрителей, но разве это свобода? Та же клетка, только ближе к двери. Сегодня тебя терпят, а завтра ты больше не нужна. Участь многих уже была предрешена: если они работали в регистратуре, жить им оставалось недолго.

При этой мысли Джини тревожно посмотрела на Галину. Теперь, когда Бюттнер больше не мог ее прикрывать… Неужели и от нее однажды избавятся? Джини не питала к Галине теплых чувств, но понимала: без нее не выжить. Ее немецкий и ее дерзость не раз вытаскивали их обеих.

Концерт оркестра приближался к своей кульминации. Джини поймала себя на том, что снова смотрит на пальцы надзирателя перед собой – он отбивал ими ритм по колену. Музыка в зале резко контрастировала с той повседневной реальностью, которую творили эсэсовцы. Пока они несли с собой насилие и разрушение, она продолжала существовать по своим законам – упорядоченная, собранная, требующая внимания. Она будила чувства, которые здесь считались лишними, и потому казалась почти неприкосновенной, даже для них.

Музыканты играли точно и слаженно, но это ничего