Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Эта мысль не отпускала. Кого они видят сейчас – исполнителей? Или все тех же «нелюдей», которых можно безнаказанно унижать и убивать? И если так, зачем вообще нужны эти концерты? Галина говорила, что их устраивают регулярно. Значит, это тоже часть лагерного порядка.

Виртуозная партия пианистки сковала ее тело. На миг Джини снова почудился Феликс – будто он здесь, совсем рядом. Сердце бешено заколотилось. Она огляделась: вокруг нацисты, разговоры вполголоса, равнодушные лица. Джини вдруг ощутила злость: она сидит среди них и пытается слушать, будто это обычный вечер. Пока они рядом, нельзя предаваться воспоминаниям. Именно из-за них она разлучена с Феликсом. А теперь она сама сидит среди них.

Она рванулась подняться, но Галина крепко схватила ее за плечо:

– Не смей.

– Я больше не могу, – исступленно прошептала Джини.

Она отчаянно замотала головой, избегая взгляда Галины. Снова подалась вперед, пытаясь подняться. Галина вцепилась в нее мертвой хваткой.

– Сиди, иначе мы обе умрем, – зашипела она.

Джини откинулась назад, и первые слезы обожгли щеки. Грудь вздымалась, она изо всех сил старалась сдержать рыдания.

– Что с тобой? Возьми себя в руки, – настойчиво прошептала Галина.

Музыка набирала силу. Джини перевела взгляд на пианистку и на долю секунды снова увидела в ней Феликса. Но видение тут же рассеялось, оставив после себя звенящую пустоту. Она не думала о последствиях – ее захлестнуло одно-единственное желание: бежать.

Она больше не могла с ним бороться. Не думая о наказании, не задавая себе вопросов, Джини вскочила на ноги и выбежала из зала. Чтобы не встретиться взглядом ни с одним из надзирателей, она опустила глаза. Оказавшись в коридоре, она лихорадочно огляделась в поисках укрытия – но вокруг не было ни темного угла, ни спасительных объятий. Джини прижала ладони к лицу, и новый поток слез хлынул сквозь пальцы. Бессильно опустившись на колени, она рухнула на холодную кафельную плитку.

Прошло несколько минут, прежде чем она оторвала голову от пола. Ее никто не преследовал. По крайней мере, сегодня нацисты ее не тронут. Джини осталась лежать, пока рыдания постепенно не стихли.

– Я могла бы спросить, но мне не хочется, – прошипел над ухом голос Галины.

Джини шмыгнула носом, приподняла голову и снова отвернулась.

Галина присела рядом и обняла ее за плечи. Некоторое время они сидели молча.

Наконец Галина поднялась и протянула Джини руку.

– Пойдем. Надо вернуться.

– Галина, я… я не могу. Я не хочу… Как только подумаю… – Джини снова захлебнулась слезами.

Галина покачала головой и, не церемонясь, схватила ее за руку:

– Господи, ты прямо как маленькая… – пробурчала она.

Джини покорно позволила вывести себя наружу. Галина довела ее до входа в барак и ушла. Не обращая внимания на перешептывания женщин, Джини добралась до своего угла. В бараке говорили о казненных девушках, кто-то шепотом упоминал попытку нового восстания.

Джини забралась в кровать и свернулась калачиком. Она знала: когда остальные вернутся, ей придется уступить место и снова лечь на нары. Она заставляла себя думать о настоящем – о холоде, о стенах барака, о том, где она сейчас.

Музыка была слишком опасна. Стоило позволить себе вспомнить, каково это – полностью отдаваться ей, – и реальность рассыпалась. Здесь, в лагере, за такую роскошь можно было заплатить рассудком.

* * *

Наутро настроение Джини было хуже обычного – если такое вообще было возможно. Тем не менее она отправилась в уборную из простого любопытства: ей хотелось понять, как сегодня поведет себя Галина.

Но невестка ни словом не обмолвилась о вчерашнем. Вместо этого она сразу начала уговаривать Джини перейти на швейную фабрику. Галина какое-то время работала там в ночную смену и уверяла, что это дает определенные привилегии и днем. Джини с трудом в это верила.

– Говорю тебе, это лучше, чем вагоны разгружать. Я могу тебя туда устроить, – продолжала настаивать Галина.

– Нет. Мне и так хорошо.

– Ты сама жалуешься, что ночами не спишь от усталости, что на работу каждый день по три километра тащиться приходится. По-моему, это не жизнь. Смотри: перейдешь в ночную смену – глядишь, и еды днем побольше перепадать будет. У мамы теперь есть связи, она уже пару раз сумела раздобыть лишнюю порцию супа.

– Так вот как у вас все устроено, – огрызнулась Джини.

Галина фыркнула, и Джини почувствовала раздражение. С тех пор как Галина перешла в канцелярию, она вела себя как начальница. Но на самом деле она всего лишь отвечала за регистрацию прибывающих заключенных и распределение их по трудовым бригадам. А еще ее отдел вел учет отравленных газом.

– Почему бы тебе не попробовать? Не понравится, вернешься к своим парням, резину таскать.

– Посмотрим.

– Только решай побыстрее. Мне нужно поскорее назначить кого-нибудь на эту должность. С приходом Бюттнера у меня появилось больше возможностей, – пояснила Галина.

В последнее время она часто казалась слишком самоуверенной для их положения. Джини уже начинала догадываться, в чем дело, но именно последние слова Галины развеяли все сомнения.

– Погоди… Бюттнер? Из Плашова? – недоверчиво переспросила Джини.

– Нет, из Гонолулу. Ну разумеется, мой Бюттнер, – усмехнулась Галина. – Нашел меня через главную канцелярию. Он все еще служит в Плашове, но пользуется любой возможностью, чтобы навестить меня. Пообещал, что скоро станет моим непосредственным начальником.

– Значит, ты уже не раз с ним виделась? Почему мне не сказала?

– Ну он же не из-за тебя приезжает. Юджиния, пойми, он из СС, и он многое может. Я почти уверена, что лишь благодаря ему мы с тобой еще живы.

– Галина, не обманывай себя. Бюттнер не спасал нас от газовой камеры – это чистая случайность, что мы туда еще не попали. Ладно, это сейчас не важно. Важно другое: может быть, он что-то знает о Феликсе? Он все еще в Плашове?

– Да, Джини. И он жив. Прости… я хотела сказать тебе раньше, – прошептала она.

Раскаяния в ее голосе Джини почти не услышала, но от самой новости у нее перехватило дыхание. Феликс. Он жив. Она всегда это знала.

– Пожалуйста, скажи Бюттнеру… пусть он передаст Феликсу, что я его люблю.

– Хорошо, скажу, – тихо ответила Галина.

Джини почувствовала себя окрыленной. Благодарно кивнув, она поднялась и вышла из уборной. По дороге к месту построения своей рабочей бригады она не шла – казалось, ноги едва касаются земли. Феликс жив, он все еще в Плашове, и, возможно, у нее будет новая работа. Скорее бы рассказать