Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

– Тогда узнай, – коротко ответила Галина.

Джини обессиленно опустила голову на руки. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Все это было невыносимо.

– Послушай, – продолжила Галина уже тише. – Я думала, что делаю тебе одолжение. Но если ты считаешь, что здесь все так ужасно, можешь вернуться к своей любимой резине. Доработай эту неделю – и я переведу тебя обратно.

Джини резко подняла голову.

– Правда?

– Да. Только хватит вести себя как ребенок, поняла?

Джини глубоко вздохнула и вышла из сортира, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Несколько дней она еще выдержит. А потом снова увидит Регину – и тогда можно будет наконец выговориться.

В конце недели Галина объявила, что у нее есть сюрприз для Джини. Бюттнер просил передать ей кое-что. Сквозь щель покосившейся доски она просунула небольшой сверток.

– Это от Феликса, – сухо обронила Галина.

– Что? – воскликнула Джини, не веря своим ушам.

Ее пальцы дрожали, когда она вертела в руках маленький кожаный медальон в виде сердечка. Смахнув украдкой слезу, она торопливо раскрыла его.

Внутри было короткое любовное послание и фотография, на которой оба они были запечатлены в гетто, в день их помолвки. Слеза упала на снимок, и Джини, испугавшись, вытерла его подолом рубашки.

– Феликс вырезал его из своего ботинка, – пояснила Галина. – Он решил доверить медальон Бюттнеру, чтобы передать тебе. Разве не чудо? Эта вещица прошла такой долгий путь.

Джини была не в силах вымолвить ни слова, прижимая сердечко к груди. Это был самый драгоценный подарок, который только можно себе представить. Подарок, который на годы станет для нее источником неиссякаемой надежды. Знак свыше, настоящее чудо в этом концлагерном аду.

– Бюттнер сказал, что Феликс был несказанно удивлен, узнав, что ты жива. Ведь тогда, в гетто, ты была такой маленькой, избалованной девочкой. Но Бюттнер заверил его, что ты в порядке. Феликс был вне себя от радости. Он играл на пианино, но, когда услышал эту новость, даже сбился с ритма, представляешь!

– Не может быть! Феликс никогда не сбивается с ритма, – ответила Джини, не в силах скрыть улыбку.

– Я знаю. Наверное, он был просто потрясен. Хорошие новости сейчас – большая редкость, – пояснила Галина.

Улыбаясь сквозь слезы, Джини вновь и вновь перечитывала послание, возвращаясь взглядом к последним строкам:

Скоро мы снова будем вместе. Тогда я посажу для тебя сад. Не падай духом, любовь моя. Я думаю о тебе днем и грежу тобой ночью.

Это был подарок от Бога, обещание того, что однажды все непременно наладится. Она поцеловала сердечко и, полная решимости, спрятала его в свой ботинок. Пусть ее забьют до смерти. Она ни за что не расстанется с этим подарком.

В Аушвице, где каждый день был борьбой за выживание, он стал для нее единственной надеждой.

* * *

Прозвучал сигнал к очередной перекличке, и Джини с досадой выругалась вслух. Кто-то коснулся ее плеча, но она не отреагировала. Даже когда Галина обогнала ее и заглянула ей в лицо, Джини оставалась погруженной в себя и очнулась лишь тогда, когда невестка схватила ее за запястье и резко встряхнула.

Опешив, Джини попыталась вырваться, но Галина оказалась сильнее. Неудивительно: «приближенным» редко приходилось работать на износ. Остальные же выглядели почти скелетами – сил у них едва хватало, чтобы просто стоять на ногах во время переклички.

Джини, как обычно, закатила глаза, но Галина не собиралась отступать. Она уперла руки в бока и пристально посмотрела на нее.

– Хватит браниться, – сказала она. – Немцам это только на руку. Они и так стараются убедить всех, что мы – грязные свиньи.

Джини хотела оттолкнуть ее, но, вспомнив, что перед ней сестра Феликса, сдержалась. Вместо этого съязвила:

– Наверное, твой дружок Бюттнер тебя этому научил.

– Нет, подруга, – невозмутимо ответила Галина. – Мне тоже понадобилось время, чтобы это понять. Но тебе, конечно, до этого еще далеко. Мозгов маловато.

Джини вспыхнула гневом, но почти сразу же он схлынул: в ботинке она нащупала сердечко Феликса – напоминание о его любви. Она отвернулась от Галины как раз в тот момент, когда объявили очередную казнь. На этот раз – гильотина. По крайней мере, это было быстрее повешения. Приговоренные умирали почти мгновенно.

* * *

Снова и снова обезумевшие от отчаяния заключенные шли на смерть, добровольно бросаясь на электрическое ограждение. Смерть становилась избавлением. Каждый день, проходя мимо десятого блока, Джини все острее ощущала, насколько смерть может быть желаннее этой жизни. Над одними узниками проводили чудовищные опыты – калечили ноги, других лишали зрения. Им вводили немыслимые препараты. А когда смертность становилась слишком высокой и требовались новые подопытные, в лагере проводили отборы.

Джини радовалась, что была избавлена от ночных смен. Днем, по крайней мере, она знала, чего ждать. То приходили за новыми жертвами для десятого блока, то исполняли смертные приговоры по своему усмотрению. Уходя из лагеря на фабрику, она чувствовала себя в большей безопасности.

После очередной казни, когда заключенных распустили и все разошлись по своим рабочим бригадам, Джини вдруг ощутила на запястье чью-то руку. Она остановилась, подняла голову, но не обернулась. Эту хватку она узнала сразу.

– Послушай, Юджиния. Я знаю, в последнее время тебе было непросто, и мне…

– В последнее время? Я тебя умоляю! – перебила Джини.

Она посмотрела на Галину. На ее лице мелькнуло разочарование; та даже закрыла глаза, словно безмолвно прося терпения. Джини вдруг стало любопытно, к кому именно она взывает.

– …так вот, мне кажется, тебе не помешает помощь, – продолжила Галина. – Ты не слушаешь вечернюю молитву?

Джини поджала губы. Ей совершенно не хотелось выслушивать нравоучения о том, как ей проводить вечера. Какое Галине вообще до этого дело? Она просто старалась выжить. Если каждый вечер слушать разговоры в бараке, можно сойти с ума. Женщины без умолку обсуждали войну и пересказывали слухи о других заключенных.

Джини никогда не вслушивалась в эту болтовню. Верить в скорое окончание войны казалось ей опасной глупостью. Мысли о том, что происходит за пределами лагеря, она гнала прочь. Уже несколько недель узники судачили о продвижении союзников. Многие искренне надеялись на освобождение. Джини же была уверена в другом: немцы скорее перебьют их всех, чем отпустят на свободу.

Ощутив руку на своем плече, она вышла из оцепенения. Джини отпихнула Галину и огрызнулась:

– Неужели нельзя оставить меня в покое? У тебя что, своих дел нет? Пойди попей кофе с молоком и печеньем, поболтай с другими «приближенными»!