Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Свобода.

Она поднималась медленно, с трудом, будто пробивалась сквозь толщу земли. От одной мысли о ней у Джини кружилась голова. Она давно не испытывала этого ощущения – более того, никогда не позволяла себе думать о нем всерьез.

Но Галина явно не замышляла побега. Осознав это, Джини почувствовала, как сердце и душа снова покрываются толстой коркой льда.

Вместо этого Галина повлекла невестку к зданию на дальнем конце лагеря. Чем ближе они подходили, тем неувереннее становился шаг Джини. Увидев эсэсовца, застывшего у входа, она попыталась вырвать запястье из цепкой хватки Галины. Даже отсюда он выглядел устрашающе – стоял как вкопанный, руки за спиной. Казалось, он ждал именно ее.

Что она задумала?

– В чем дело? Живей, мы опаздываем… – поторопила Галина.

Она еще сильнее стиснула руку Джини и потянула вперед, но Джини принялась яростно сопротивляться. Она ни за что не хотела приближаться к этому месту.

– Галина, я не хочу быть подопытной крысой! Ты же знаешь, что они там с нами творят.

– Да ты совсем спятила! Мы идем смотреть фильм! – Галина нетерпеливо тряхнула головой.

Джини заколебалась, но тут ощутила кожаное сердце Феликса, спрятанное в ботинке. Оно терлось о пятку, будто подталкивая ее вперед. С тяжелым вздохом, почти не сопротивляясь, она позволила Галине увлечь себя дальше.

И тут же почувствовала облегчение, узнав эсэсовца: это был Бюттнер. Теперь он стоял к ним лицом. Когда они проходили мимо, он отрывисто кивнул.

Джини вдруг стало легко – и лишь спустя мгновение она поняла почему. Бюттнер. Может быть, он недавно видел Феликса? Жив ли он?

Вопросы рвались с губ, но Галина почти бежала, таща ее за собой. Оглянувшись через плечо, Джини заметила, что Бюттнер идет следом. Галина шагала так, будто его вовсе не существовало. Это выглядело странно. Джини сама не знала, чего ожидала от их встречи: объятий или поцелуев, разумеется, быть не могло, но и это подчеркнутое безразличие сбивало с толку.

Она невольно задумалась, все ли между ними в порядке.

За углом Бюттнер наконец поравнялся с ними и пошел впереди, словно расчищая дорогу. Галина одной рукой прижимала к себе Джини, а другой на ходу поправляла ей волосы и одежду.

– Да ладно тебе, хватит… – пробормотала Джини, чувствуя себя неловко.

Первый встреченный ими надзиратель стоял у массивной двери. Бюттнер тихо заговорил с ним, затем Галина добавила несколько слов. Ее голос звучал сладко – непривычно для Джини. Охранник отрывисто кивнул и отворил дверь.

Переступив порог, Джини заморгала: полумрак сменился резким светом, заливавшим все вокруг. Она оказалась в подобии кинотеатра. Огромный экран поразил ее – такого зрелища она не видела целую вечность, и сердце на мгновение наполнилось тихой радостью.

Они заняли места в последнем ряду. Краем глаза Джини заметила, как Бюттнер придвинулся к Галине, и радость, охватившая ее на входе, тут же померкла. Зал был почти полон – большинство мест занимали эсэсовцы. Джини нервно потерла ноги и бросила тревожный взгляд на Галину.

– Ты уверена, что вам нужно сидеть рядом? – прошептала она.

– Я его «приближенная». И даже не начинай, – резко ответила Галина. – Тебе никогда не понять, как здесь все устроено. Радуйся, что я вообще взяла тебя с собой.

Обуреваемая безмолвной яростью, Джини отвернулась и уставилась на экран.

Фильм уже шел. Это было немое кино, но понять его было нетрудно. На экране разворачивалась жизнь одной семьи.

В прежней жизни Джини сочла бы это скучным и, вероятно, попросила бы Па пойти куда-нибудь еще – в библиотеку или на каток. Но теперь она смотрела, затаив дыхание.

Чужая семья ужинала. Передавали друг другу сахарницу, масленку. Дети смеялись, родители с мягким укором призывали их к порядку.

И все улыбались – так просто, искренне, что выглядели почти блаженными. Они ели, переговаривались, а когда рот был полон, вежливо кивали друг другу. В этом не было ничего примечательного, и все же в конце охранники и «приближенные» разразились аплодисментами, словно стали свидетелями чего-то исключительного. Джини оставалось только удивляться.

Теперь это выглядело как сказка. Сахарница, чистые лица, спокойный вечер – мелочи, ставшие настолько далекими, что казались вымыслом.

Вернувшись вечером в барак, Джини огляделась, словно проверяя, где она. Реальность была прежней: голод, холод, борьба за глоток лагерной бурды. Она поняла, что больше не хочет смотреть фильмы в этом аду. Это было похоже на добровольное согласие на особенно изощренную пытку.

Увидеть, какой могла бы быть жизнь, получить краткую передышку – все это принесло больше боли, чем утешения. Если Галина будет водить ее на такие показы, Джини не выдержит.

В тот вечер она молилась, плача, чтобы не проснуться утром. Слишком невыносимо было знать, что обычный семейный ужин – реальность, в которую она, скорее всего, никогда больше не вернется. Ночь за ночью она повторяла свою молитву, надеясь, что ее все-таки услышат.

1945 год

Стоя на перекличке, Джини чувствовала, как слипаются глаза. Галина легонько толкнула ее, и Джини вздрогнула. Прошлой ночью сон не шел: женщины в бараке не умолкали. Судя по всему, назревало что-то важное. Но Джини была слишком измождена, чтобы об этом думать. Безжалостный зимний холод вытянул из нее все силы, оставив лишь пустую оболочку.

Она с трудом подавила зевок, когда надзиратель снова рявкнул на них по-немецки.

– О боже… – прошептала Галина.

Любопытство тут же вырвало Джини из оцепенения. Она взглянула на невестку – страх, застывший на ее лице, не оставлял сомнений.

– Что случилось?

– Нас переводят. В другой лагерь.

– Ура, – с горькой иронией отозвалась Джини.

Галина дернула ее за рукав.

– Прекрати, Юджиния. Это серьезно.

– Ну и что? Переводят – значит, переводят. Собирать нам все равно нечего.

Галина и ее мать в ужасе переглянулись. Когда их выстроили в колонны, обе схватили Джини за руки.

– Держись нас, – приказала Галина.

Джини прищурилась, глядя на переплетенные пальцы, и кивнула. На этот раз они ни за что не разлучатся.

По команде надзирателя колонна двинулась с места и покинула лагерь. Однако вскоре их внезапно остановили. Командующий приказал развернуться и маршировать в другую сторону.

– Безумие… Они сами не знают, куда нас ведут, – прошептала мать Галины.

Так и было. Вокруг царили хаос и полная неразбериха: колонны метались в разных направлениях. Несмотря на бдительность эсэсовцев с автоматами и злобных овчарок, многие пленные пытались бежать. Они бросались в лес,