Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Вся семья поднялась.

– Рабби Джошуа. Чем обязаны? – с глубочайшим почтением произнес Феликс.

Раввин, не ответив на приветствие, вошел в комнату и сел за стол. Остальные последовали его примеру. Лишь Галина осталась стоять за спиной Феликса, положив руки на спинку его стула.

– Прошу прощения за беспокойство, но Галина поведала мне вещи, которые не могут остаться без ответа, – произнес рабби Джошуа на иврите.

Джини не поняла ни слова, но суровый тон раввина не оставлял сомнений – разговор будет тяжелым. Он уже собирался продолжить, когда Феликс поднял руку, останавливая его.

– Прошу прощения, – сказал он спокойно. – Моя жена не понимает иврита. Пожалуйста, говорите по-польски.

– Я не шучу, – резко ответил раввин, игнорируя просьбу.

Джини тревожно посмотрела на Феликса. Он едва заметно коснулся ее колена под столом, словно пытаясь успокоить.

– Я прошу вас говорить по-польски, – так же ровно повторил Феликс. – В противном случае, при всем уважении, мне придется вас проводить.

Джини невольно бросила взгляд на Галину. Та крепко вцепилась в спинку стула, ее глаза горели.

Раввин пристально посмотрел на Феликса, затем перевел взгляд на Джини. Она застенчиво улыбнулась. Рабби поджал губы.

– Как вам угодно, – сказал он наконец. – Я здесь потому, что услышал тревожные новости. Мне сообщили, что вы подумываете об отречении от своей веры. Это правда?

– Да, рабби Джошуа, – без колебаний ответил Феликс.

Раввин наклонился вперед, положив руки на стол. Прищурившись, он пристально посмотрел на Феликса.

– Вы так спокойно говорите на эту серьезную тему. Если не ошибаюсь, вы пережили Дахау, а ваша жена – Аушвиц?

– Именно так, – ответил Феликс. – И сейчас мы переживаем этот разговор.

Джини, подавив смешок, обернулась к Галине. Та покачала головой. Раввин, словно не услышав слов Феликса, продолжил:

– Вы поженились по еврейскому обряду. В гетто, верно? Вы чудом выжили. Не многим так повезло. Разве вы не должны благодарить Бога за это? И как вы отплатили Ему? Отвернулись – от Него и от своей общины.

Феликс взял руку Джини и стал медленно водить пальцами по линиям ее ладони. В комнате воцарилась тишина. Затем он поднял голову.

– Рабби, я люблю нашу общину. Но еще больше я люблю свою семью. Мы прошли через ад и жили в нем годами. У меня было достаточно причин отвернуться от Бога – задаваться вопросом, почему Он позволил уничтожать наш народ, почему не вмешался. Я мог усомниться в Его существовании.

Он сделал паузу.

– Но я этого не сделал. Я не утратил веру. Просто понял, что для меня евреи, католики… по сути, это одно и то же, – проникновенно сказал Феликс. – Вы во время войны были в Швейцарии. Моей семье не так повезло. Мы увидели худшее, на что способен человек. И если одна вера обрекает моих близких на гибель, а другая дает им шанс выжить, для меня выбор очевиден.

Джини молчала, но соглашалась с каждым его словом. Мысль о том, что им снова придется пройти через утраты и страх, была для нее невыносимой.

Она вдруг подумала о родителях. Что бы они сказали? Какой выбор сделали бы, если бы остались живы? В памяти всплыл Па – упрямый, настойчивый, заставлявший ее носить лыжные ботинки и ни при каких обстоятельствах их не снимать. Именно это упрямство тогда спасло ей жизнь. Па хотел, чтобы она выжила. А значит, теперь она должна делать разумный выбор.

– Вы ошибаетесь! – резко сказала Галина. – Евреев больше не преследуют. А вы ослабляете общину. Это решение губительно для нашего народа.

Она скрестила руки на груди. Феликс не ответил. Он лишь посмотрел на Джини и крепче сжал ее ладонь. Их взгляды встретились, и они едва заметно улыбнулись друг другу.

Джини понимала: с Галиной им вряд ли удастся договориться. Оставалось надеяться лишь на время – и на то, что однажды ее категоричный нрав смягчится. Было ясно одно: религия продолжает разделять людей даже после окончания войны.

Мысли Джини неожиданно вернулись к Бюттнеру. Найдет ли его Галина? Жив ли он вообще? Теперь она понимала, что он не такой, как все. Он искренне улыбался ей, видел в заключенных прежде всего людей и все же носил форму. Где проходила эта граница? Делало ли это его соучастником – или просто человеком, оказавшимся по ту сторону?

Она провела пальцами по подбородку Феликса. Он всегда отзывался о Бюттнере с теплотой. В лагере они провели немало времени рядом – и, должно быть, Феликс увидел в нем прежде всего человека, а не жестокого нациста.

– Но что нам остается, если будущее кажется таким туманным? – тихо сказала Джини. – Люди имеют право выбирать. Многие из общины уже уехали в Америку.

Раввин посмотрел на нее, затем поднялся, словно решив, что разговор исчерпан и его присутствие больше не требуется. Галина проводила его до двери, не обернувшись ни разу – будто поставила точку в отношениях, которым уже не суждено было вернуться к прежней близости.

– Эмигрировать в Америку не так просто, как кажется, – вздохнул Феликс.

– Я знаю. Я и не говорю, что мы обязаны ехать именно туда. Просто… здесь все слишком сложно. Я запуталась. Что нам делать?

Феликс притянул ее к себе ближе.

– Не тревожься. Я позабочусь о нас, просто дай время. У меня есть конечная цель.

– Да? И что же это?

– Растолстеть и посадить для нас сад!

* * *

Пять лет спустя пришло время начинать жизнь заново. У Джини и Феликса появился ребенок, и они готовились к переезду в Америку. Несмотря на сомнения и годы ожидания, поиски поручителей наконец увенчались успехом. Элоиза и ее муж Фрэнк, преодолев немало трудностей, нашли способ помочь им осуществить эту мечту. Предложение о работе для Феликса в больнице Техаса стало залогом их будущей стабильности.

Однако путь к этому был непрост, и надежда на благополучный исход порой покидала их. К началу 1950-х годов Америка уже не так охотно принимала евреев, даже при наличии поручительства. Католикам же дорога была открыта, и семья Гвоздь приняла решение обратиться в христианство.

Церемония крещения проходила в одной из мюнхенских церквей, где Феликс играл на органе по воскресеньям. Утренний свет, проникая сквозь витражи, заливал скамьи теплыми цветными бликами. Церковь была не самой большой, но внушительной. Джини несла к алтарю их ребенка, а Феликс бережно обнимал обоих. Она улыбнулась ему, и он легко коснулся ее носа поцелуем.

Приглашенных было немного. К огорчению Феликса, Галина отказалась прийти. Зато его мать сидела в первом ряду, и, заметив ее, Джини почувствовала облегчение. Несколько новых мюнхенских друзей тоже пришли поддержать их.

Впрочем, это было