Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Даже когда до пленных дошли слухи об отступлении немецких войск, их реакцию трудно было назвать радостной. Страх сковывал их – они боялись всего. В то, что мучения внезапно закончатся, они не верили.

К концу 1944-го стало ясно: эта зима может стать для узников последней. Дахау медленно, но верно превращался в замкнутый мир смерти и разложения. В безнадежной тесноте бараков свирепствовал тиф. Феликс, как врач, видел тревожные признаки повсюду и жаждал помочь, но все, что он мог, – призывать товарищей соблюдать гигиену и самому стараться избегать заражения.

Той зимой многие умирали просто от недоедания. Сотни, а с декабря – уже тысячи человек гибли каждый месяц. Заключенные падали как мухи, куда ни глянь.

В какой-то момент крематории перестали справляться. Угля почти не осталось, а люди продолжали умирать ежедневно. Немцы метались, не зная, что делать, и в итоге приказали вырыть братскую могилу на горе Лейтенберг неподалеку от лагеря. Обычно захоронений за его пределами избегали, чтобы не привлекать лишнего внимания, но горы тел росли, и другого выхода у них уже не было.

* * *

Однажды Феликс заметил, что атмосфера в клубе изменилась.

Офицеры, обычно шумные и грубые, сегодня выглядели встревоженными. Феликс не раз слышал их разговоры о приближении американских отрядов, но никогда прежде они не проявляли такого беспокойства. Обычно их присутствие сопровождалось перебранками и грохотом кулаков по столам. Теперь же в воздухе чувствовалась непривычная тревога: офицеры без конца обменивались удрученными взглядами, говорили вполголоса и почти не смеялись.

Бюттнер и Хильмар не появлялись, и Феликсу не у кого было узнать, что происходит. Но и без расспросов было ясно: неопределенность сгущалась. Его выпроводили из клуба еще до конца смены. Раньше такого никогда не случалось. Феликс, выходя, недоуменно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что именно пошло не так.

Перекличка закончилась быстро, но сигнала к отбою не последовало. Заключенные напряженно переглядывались. И вдруг, словно по немому приказу, со всех сторон появились охранники. Они начали кричать, требуя, чтобы узники построились в шеренги.

Вздохнув, Феликс покорно направился к очереди, выстроившейся справа. «Время пришло», – подумал он.

Он стоял под низким, пасмурным небом и терпеливо ждал, пока очередь медленно продвигалась вперед. У самого входа располагались несколько столов. За ними сидели охранники, что-то записывали в журналы и направляли заключенных в разные шеренги.

Наконец очередь дошла до Феликса. Он сделал шаг вперед.

– Имя? – спросил охранник, не поднимая головы.

– Феликс…

– Эй! – раздался резкий голос сбоку. – Что здесь делает христианин?

Феликс обернулся. К столу подошел Хильмар.

– Его фамилия – Гвоздь, – произнес он и едва заметно кивнул Феликсу.

– Феликс Нелькен, – зачитал охранник, не обращая на него внимания.

Феликс уже открыл рот, чтобы возразить, но поймал острый, предупреждающий взгляд Хильмара. Тот продолжил, и его голос стал ниже, почти угрожающе спокойным:

– Его зовут Гвоздь. Вы же не хотите депортировать христианина? Этот транспорт предназначен только для евреев. Есть ли причина, по которой вы не выполняете приказ?

– Я… нет, гауптшарфюрер, но у него желтая нашивка…

Хильмар скривился.

– Очевидно, ошибка. Я лично проверял этого заключенного при поступлении и опознал его как польского политзаключенного. Но эти идиоты на складе, – он кивнул в сторону, – видимо, не слишком серьезно относятся к своим обязанностям.

Охранник замялся, затем поспешно кивнул:

– Вы правы. И читать толком не умеют. Ладно, уберите его в сторону.

Охранник вывел Феликса из очереди. Хильмар развернулся и молча повел его обратно.

* * *

Феликс вглядывался в лица тех, кто стоял в длинной, змеящейся очереди и ожидал смерти. С каждым проходящим мимо узником он все острее осознавал, как ему повезло. Польское имя, подаренное Хильмаром, стало его спасением.

Как же стремительно могла измениться судьба! Еще несколько минут назад он сам стоял на пороге смерти, как и тысячи других, чьи жизни должны были раствориться в безликой массе на соседней горе. Теперь же он остался в лагере – живой, но все еще пленник, запертый среди тех, кто знал: отсрочка не означает спасения.

Прошло совсем немного времени.

Появление американцев показалось узникам чем-то нереальным, почти галлюцинацией. Сначала донесся артиллерийский залп. Эсэсовцы заметались, схватились за оружие, но уже через мгновение стало ясно: остановить идущие к воротам лагеря войска они не в силах.

Это было похоже на чудо.

Истощенные до состояния скелетов заключенные, собрав последние силы, потянулись к ограде. Американские солдаты замерли в потрясении, словно увидели перед собой призраков. Они бросали через колючую проволоку шоколад и сигареты, но поначалу не заходили внутрь – вероятно, опасались болезней. В лагере оставались тысячи узников, но многие из них были лишь бледными тенями самих себя.

В какой-то момент солдаты зашептались, их голоса стали взволнованными. Феликс не разбирал слов, но вскоре всем стало ясно: неподалеку был обнаружен состав из сорока вагонов, доверху набитых мертвыми телами.

Лишь осознав масштабы трагедии и ничтожное число выживших, американцы решились войти в лагерь. Они сразу же занялись больными и ранеными. Бывшим узникам начали раздавать еду, и Феликс предупреждал остальных, что есть нужно очень медленно – истощенный организм мог не выдержать. Но многие не вняли его словам: жадно глотая пищу, они умирали, сраженные собственным голодом.

После освобождения Феликса поместили в немецкий госпиталь. Он весил всего тридцать пять килограммов, и ему потребовалось шесть переливаний крови. После очередной процедуры, с трудом ворочая языком, он спросил врача, как лучше добраться до Польши.

Врач недоуменно вскинул брови и ответил, что в Польше Феликсу делать нечего.

Кипя возмущением, Феликс начал объяснять, что его семья была в Аушвице и он должен их найти. Лицо доктора дрогнуло – теперь в нем читалось лишь сочувствие.

– Там всех поубивали, – тихо сказал он.

Феликс почувствовал, как его сердце разбивается вдребезги.

Время, проведенное в больнице, стало для него настоящей пыткой. Он не мог смириться с услышанным. Феликс винил Бюттнера в том, что тот в итоге позволил Галине и остальным погибнуть. Несмотря на все усилия, спасти их не удалось. Он думал о своей Джини, представлял, как она умерла, прижимая к груди кожаное сердце. Пока его тело медленно восстанавливалось, душевное состояние лишь ухудшалось.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды перед ним не появился необычный гость.

– Разрази меня гром!

Феликс приподнялся на кровати и впервые за долгое время улыбнулся. Генри, скрипач из кофейни, почти не изменился со времен гетто.

– Выглядишь ужасно, – пробормотал он, присаживаясь на край койки.

– Видимо, война повела нас разными