Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Тем временем многие члены еврейской общины постепенно возвращались к прежнему укладу жизни и своей вере. За исключением горстки самых набожных – тех, кто еще в лагере украдкой молился по вечерам в бараках, – долгие годы они не могли открыто исповедовать иудаизм, и теперь это стало возможным. Джини при любой возможности сопровождала Галину на молитву. Это было утешением – тихой привычкой из прошлой жизни, помогавшей ей удерживаться в настоящем.

* * *

– Джини, если ты снова будешь медлить, и мы опоздаем, я… – голос Галины звучал раздраженно.

Джини метнула на невестку быстрый взгляд исподлобья. Она едва успела вернуться с работы, а Галина уже торопила ее, собираясь на вечернюю молитву. Джини приглаживала пальцами непослушные кудри, когда дверь распахнулась. Феликс, скользнув поцелуем по ее щеке, сел рядом.

– Что вы тут замышляете? – спросил он, сжав ладонь Джини.

– Не твое дело, – отрезала Галина.

Джини растерянно посмотрела на невестку. К ее колкостям она давно привыкла, но такая откровенная враждебность к брату застала врасплох. Она украдкой взглянула на Феликса и заметила, как напряглись его плечи.

– Галина, я уже говорил: не нужно таскать Джини на эти… собрания.

– Собрания?! – взвилась Галина. – Наши молитвы – это не собрания. Это наша жизнь! Как ты смеешь?

Феликс резко поднялся.

– Я хочу защитить свою семью. Мы больше в этом не участвуем. Я говорил тебе еще тогда – мы будем католиками.

– Ты сошел с ума.

– Возможно. Зато я жив. Джини, не ходи с ней больше в синагогу.

Слова повисли в воздухе. Джини не до конца понимала, что происходит, но кивнула – скорее машинально, чем осознанно, доверяясь Феликсу.

– Пожалуй, ты прав, – процедила Галина. – Ее там все равно никто не знает. Но скажи честно, Феликс, ты и правда собираешься менять фамилию? Это же имя твоего рода.

– Эта фамилия спасла мне жизнь. Нелькен навсегда останется моим еврейским именем. Но моя католическая семья будет носить польскую фамилию – Гвоздь, – спокойно сказал Феликс.

Джини насторожилась. Феликс не раз рассказывал, как это имя, придуманное эсэсовцем в Дахау, спасло ему жизнь, но она не думала, что он относится к этому так серьезно. Стоит ли теперь, когда опасность миновала, идти на такой решительный шаг?

– Феликс… мы правда будем жить с этой фамилией? – тихо спросила она. – Что бы сказал Па?

В памяти всплыли вечера в гетто, ворчливые голоса, осуждающие «неправильных» евреев, смешанные браки, отступления от традиций. Губы Джини задрожали. Если бы бабушка знала…

Феликс обнял ее.

– Твоего отца больше нет. И он не скажет ничего. Мы будем жить так, как считаем нужным. В душе мы останемся Нелькен. Этого достаточно. Остальным знать незачем.

– Это безумие, – вспыхнула Галина. – Вы отрекаетесь от собственного имени! От памяти! От тех, кого уже нет! Еврейский народ потерял миллионы, а ты хочешь сделать вид, что этого не было?

– Я просто хочу другую фамилию, – устало ответил Феликс. – Мир от этого не рухнет.

– Божий мир – рухнет!

Джини бросила на Галину испепеляющий взгляд. Иногда она своим пафосом действительно перегибала палку. Джини стало смешно, но тут она заметила печаль в глазах Феликса. Он выглядел так, словно этот спор разбивал ему сердце.

– Ну что ж, – прошипела Галина. – Желаю вам счастья в вашей новой, пустой жизни. Как удобно – выжить и забыть.

Горько усмехнувшись, она резко распахнула дверь и ушла, оставив их в оглушающей тишине.

– Видишь, что мне приходилось терпеть все эти годы? – выпалила Джини, театрально ткнув пальцем в сторону двери.

Феликс тяжело вздохнул.

– Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Он протянул руку. Джини улыбнулась и приняла ее. Они вышли и направились в другой район города. Джини не узнавала дороги и попыталась выяснить, куда они идут, но Феликс лишь загадочно хмыкнул, оставив ее вопрос без ответа.

Когда они свернули за угол и остановились у старой церкви, Джини смущенно рассмеялась.

– Мы что, прямо сейчас креститься пришли?

Феликс обнял ее за плечи.

– Здесь я играю на органе. Я не говорил, где именно, потому что знал – Галина взбесится. Теперь я играю на службах здесь и еще в нескольких церквях. Мне платят. Вместе с работой в больнице этого хватит, чтобы начать заново, – с гордостью объявил он.

– Это… правда здорово. Но мы ведь… – она запнулась. – Мы ведь все равно останемся евреями?

– Давай не будем решать все сразу, – сказал он. – Посмотри лучше на эту церковь. Красивая, правда?

Джини огляделась. Витражи переливались на солнце, заливая стены разноцветными бликами. Она никогда прежде не бывала в христианском храме. Церковь была меньше синагог, в которые она ходила раньше, хотя Джини знала, что некоторые соборы могли соперничать размерами с замками.

Ее семья не была религиозной: они отмечали праздники, произносили молитвы, но от ортодоксального иудаизма родители были далеки, а дети – и подавно. Наверное, поэтому слова Феликса и вызывали в ней такое смятение. Джини была еврейкой лишь потому, что ее родители были евреями. Они научили ее, во что верить и где молиться. Вера была их повседневным образом жизни, но глубокой, искренней преданности иудаизму она не чувствовала.

Она вдруг ясно поняла – та часть ее, что когда-то гордилась своей еврейской принадлежностью, растворилась в прошлом. Сейчас рядом был Феликс. И если он решит креститься, она последует за ним без колебаний.

* * *

Прошло несколько месяцев. Джини, полностью погруженная в работу с Элоизой и уверенно оттачивающая свой английский, казалось, обрела второе дыхание. Галина, напротив, становилась все более замкнутой и раздражительной. Феликса она почти игнорировала, и это терзало его – прежде они были очень близки. Его мать тоже не одобряла решения сына, но на их отношениях это никак не отражалось. Джини думала, что для нее было достаточно просто видеть своих детей живыми, и она не хотела омрачать это счастье недовольством.

Сидя за ужином, Джини задумчиво помешивала ложкой жидкую похлебку в тарелке.

– Порции все меньше и меньше, – заметила она.

– Красный Крест делает все, что в их силах. Конец войны был ужасным. Повсюду разруха, ничего не работает, – отозвалась мать Феликса, прихлебывая суп.

Феликс мягко, словно пытаясь приободрить, сжал руку Джини. Она вопросительно взглянула на него. В ответ он подмигнул и незаметно перелил часть своей порции в ее тарелку.

– Думаю, они ждут от нас самостоятельности, – сказал он после короткой паузы. – Все, кто способен работать, уже при деле. Остальные либо пытаются выжить, либо давно покинули Европу. Надеюсь, и мы…

Феликс осекся и повернулся к внезапно распахнувшейся двери. На пороге стояла Галина, а из-за