Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

**ГЛАВА 1.**

**НЕДОСТАЧА В КАССЕ СУДЬБЫ**

— Пакет нужен? Карта есть? Без сдачи? — Маша произносила эти слова автоматически, с ритмичностью метронома. Двенадцать часов смены. Пик. Очередь вилась от кассы № 4 в отдел алкоголя и грозила задушить магазин.

Перед ней стояла грузная дама в искусственной шубе. Дама скандалила.

— Я брала этот сыр по акции! Почему в чеке «Президент» без скидки?! Отмена! Делайте отмену!

Маша вздохнула. Внутри у неё давно выгорела любая эмоция, кроме смертельной усталости.

— Галя! У нас отмена! — крикнула она в пустоту, зная, что Галя-администраторша курит на дебаркадере. Сканер пикнул. Очередь вздохнула с коллективным неодобрением.

Домой. Скорее бы домой. Там ждали съёмная однушка в Люберцах, растворимый кофе и кошка Анфиса. Маша мечтала не о прекрасном принце, а о том, чтобы вытянуть ноги. Просто вытянуть ноги и не слышать этого бесконечного «пик… пик… пик…»

…Она проснулась. Точнее, её выдернули из сна, как выдергивают сорняк из грядки — резко, с корнем.

«Пик» не прекратился, но изменился. Теперь это было глухое, ритмичное биение колокола где-то далеко. И тишина. Не Люберцы. Не гул машин. Мёртвая, удушающая тишина, в которой слышалось только чьё-то тяжёлое, хриплое дыхание.

Маша попыталась открыть глаза. Веки были как налитые свинцом. Когда ей это удалось, она увидела не потолок с трещиной от соседей сверху, а балдахин. Ткажелый, бархатный балдахин цвета густой крови, расшитый золотыми орлами.

— О господи… — выдохнула Маша. Голос прозвучал странно. Глуше, ниже, и… как-то благороднее, что ли.

— Ваше Высочество! Слава богу! Вы очнулись! — над ней склонилось чьё-то лицо. Не Галя. У Гали был синий макияж и вечный запах дешёвых духов. У этой старухи — лицо, исчерченное морщинами, как карта дорог, и чепец, какого Маша не видела даже в фильмах про мушкетёров. И запах… Запах старого пота, воска, ладана и чего-то кислого, аптечного.

Маша попыталась сесть. Тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым, закованным в какие-то невероятно сложные шелковые тряпки. Слишком много ткани. И руки… Она посмотрела на свои руки. Пальцы были длинными, бледными, с ухоженными ногтями. Где мозоль от ручки корзины? Где порез от ножа на складе?

— Вы кто? — спросила Маша.

Старуха всплеснула руками.

— Доротея! Неужто не признали свою Доротею Менгден? Глупая я старуха, так испугалась, когда Ваше Высочество лишились чувств…

Ваше Высочество.

У Маши похолодело внутри. Мозг, привыкший работать в стрессе (когда алкаш пытается вынести водку под курткой, а у тебя недостача), включил режим аварийной калькуляции.

План А: Она сдохла и попала в очень странный ад.

План Б: Галлюцинации от переутомления.

План В: Самый пугающий. Она попала в телевизор.

В памяти всплыли какие-то обрывки. Это из школьного курса истории? Из того, где Петр Первый рубил головы, а потом все начали травить друг друга в Зимнем?

— Зеркало, — сказала Маша твёрдо. Голос уже не дрожал. Практицизм кассирши брал верх. Нужно оценить товарный вид.

Тетка суетливо подала ей ручное зеркальце. На Машу смотрела чужая женщина. Молодая, красивая, но какой-то тусклой, апатичной красотой. Бледная кожа, растерянные карие глаза, сложная прическа. Не Маша. Но, судя по всему, теперь это «она».

— Какое число? — спросила она, не отрываясь от своего нового лица.

— Так семнадцатое октября, Ваше Высочество. Год-то… год-то одна тысяча семьсот сороковой, слава господу…

Семьсот сороковой.

Маша закрыла глаза. Не «Пятерочка». Не Люберцы. Российская империя, галантный век, где за косой взгляд можно было уехать в Сибирь, а за правильный заговор — сесть на трон.

Она знала об истории XVIII века ровно столько, сколько знает средний кассир из Подмосковья: было много Екатерин, одна Елизавета, все носили парики, и гвардейцы вечно кого-то свергали.

Она ничего не знала о правилах игры в этом «супермаркете власти». Но она была хитрая. Ох, какая она была хитрая. Выжить на одну зарплату, когда на тебе висит недостача, кредит и Анфиса — это тренировка, посильнее любого пажеского корпуса. Она видела насквозь воров, которые пытались вернуть товар без чека, и лжецов, которые кричали про «акцию», зная, что она закончилась вчера.

В коридоре послышался шум, топот ног, плач. Дверь распахнулась, и в покои вбежал молодой мужчина в мундире, каком-то невероятно роскошном, но помятом. Лицо у него было белое, как стена.

— Anna! Komm ans Fenster!Анна! Подойди к окну! — он подбежал к ней, схватил за руки. — Die Wachen… Sie umzingeln den Palast! Birons Soldaten sind überall! Гвардия… Она оцепляет дворец! Повсюду солдаты Бирона!

Маша посмотрела на него. Муж. Антон Ульрих. Принц-то он, может, и принц, но Маша с первого взгляда считала типаж: это был классический мамин сынок. Инфантильный, паникующий. Тот самый клиент, который, если у него карта не сработает, начинает плакать и звонить маме в очередь.»Апупеть! Я и немецкий теперь знаю!!!»

— Beruhige dich \Успокойся, — сказала она ледяным тоном, выдергивая руки. — Schrei nicht. Setz dich hin. Was ist passiert?\Не ори. Сядь. Что случилось?

Принц замер, ошарашенный её тоном. Та, прежняя Анна, Анна из истории, сейчас бы билась в истерике. Но Маша знала: паника — это прямая дорога к недостаче. В Люберцах паника не помогала.

— Бирон… — прошептал Антон Ульрих. — Он… она… Imperatritsa, скончалась. Бирон… он… регент. Объявит себя регентом при Ванечке! Он только что прислал ко мне адъютанта, чтобы я сдал ему свою шпагу!

Imperatritsa скончалась. Анна Иоанновна. Тётка. Та, которая любила стрелять птиц и держать шутов в ледяных домах.

В голове у Маши начала выстраиваться схема. В её руках был «товар»: её сын, Иван, новорожденный император. В руках её врага, Бирона, была «крыша»: гвардия и бумага с подписью покойной тётки. Маша и её муж были «кассирами», у которых Бирон-директор пытался отжать выручку, обвинив в недостаче.

Синдром жертвы? У Анны Леопольдовны, может, и был. У Маши — нет. Если региональный менеджер вел себя как хам, Маша не плакала, она звонила в профсоюз, писала жалобы в Роспотребнадзор и подстраивала так, что у него самого в машине находили просроченные пельмени.

— Он требует шпагу? — Маша усмехнулась. — И что ты сделал? Сдал?

Антон Ульрих густо покраснел.

— Я… я… сказал, что это не положено… Я пришёл к тебе…

— Ясно, — отрезала Маша. Муж был балластом. Бесполезным товаром, который занимал место на полке. — Иди. Собери вещи.