Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

«Боже мой», — ужаснулась она. — «Какой запущенный объект. Тут же клининг нужен круглосуточный. Фонд капитального ремонта, ау! Где ваши квитанции? Здание аварийное, а они тут балы устраивают. Мерчандайзинг помещений на нуле: темно, грязно, навигации нет. Как они тут вообще находят туалеты?»

Она шла, стараясь не поскользнуться на гнилом паркете, а вокруг неё шуршали траурными одеждами придворные. Маша считывала их лица, как штрихкоды. Страх, жадность, ожидание, лицемерие. Это были не люди, это были хищники, ждущие, когда ослабеет вожак, чтобы урвать кусок побольше. И сейчас вожаком был мертвец, а на его место метил другой хищник.

Она чувствовала на себе взгляды. Жалостливые, пренебрежительные, изучающие. «Это кто? А, это та немка, племянница, которая вечно скучает. Пустое место». Маша ловила эти ментальные импульсы и внутри неё закипала злость. «Пустое место, говорите? Я в Люберцах за смену таких "экспертов" по пустоте через кассу пропускала по сотне. Вы еще не знаете, что такое настоящая кассирша, когда у неё программа зависла, а очередь до улицы».

Большая зала встретила её гулом голосов, который мгновенно стих, стоило ей переступить порог. В центре зала, на возвышении, под балдахином, стоял гроб. Маша заставила себя не смотреть туда. Вместо этого она смотрела на людей.

В первых рядах стояли «топы».

Остерман — бледный, с тонкими губами, похожий на старого бухгалтера, который знает все схемы ухода от налогов, но сам никогда не подписывает документы. Он стоял, опустив глаза, но Маша чувствовала, как его ментальный сканер работает на полной мощности, считывая малейшие изменения в атмосфере.

Миних — суровый военный в парадном мундире, который сидел на нём, как броня. Лицо его было каменным, но в глазах горел огонь обиды и ярости. Он сжимал эфес шпаги так, что побелели костяшки пальцев. «Наш ЧОП, наш обиженный мерчандайзер-вояка», — отметила Маша. — «Готов к бою, только команду дай. Главное, чтобы команда была правильной».

И, конечно, Бирон.

Он стоял у самого гроба, не как скорбящий, а как хозяин, принимающий наследство. Высокий, статный, в роскошном траурном мундире, который, казалось, стоил больше, чем весь годовой бюджет Люберец. Лицо его было преспокойным, даже торжествующим. Он обвел зал взглядом, и Маша увидела, как придворные втягивают головы в плечи под этим взглядом. Это был взгляд регионального менеджера, который приехал с внезапной проверкой и уже нашел просрочку в отделе заморозки.

Принц Антон Ульрих стоял рядом с Машей, дрожа мелкой дрожью. Он попытался взять её за руку, но она резко отстранилась. «Не сейчас, — прошипела тихо она на него. — Не позорь фирму. Стой прямо, делай лицо, будто у тебя карта лояльности с максимальной скидкой».

Генерал-прокурор князь Трубецкой начал читать завещание. Голос его дрожал от важности момента. Маша заставила себя слушать, переводя казенный исторический язык на понятный торговый.

Благодарности, религиозные отступления, титулы… «Вода, — скучала Маша. — Прокручивай дальше. Где суть? Где штатное расписание?»

И вот оно.

«…Императором и Самодержцем Всероссийским объявляется внучатый племянник наш, Великий Князь Иоанн Антонович…»

Гул одобрения прошел по залу. Законный товар на полке. Всё честно.

«…А понеже Его Императорское Величество еще в младенчестве обретается, то до возраста Его семнадцати лет регентом и правителем государства объявляется…»

Зал замер. Маша затаила дыхание. Она знала, что сейчас будет, но сердце всё равно ухнуло куда-то в район гнилого паркета.

«…Любезнейший герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон».

Тишина в зале стала такой густой, что её можно было резать ножом. Это был шок. Даже те, кто знал, кто догадывался, были поражены наглостью этого решения. Покойница не просто отдала ключи от сейфа менеджеру, она назначила его пожизненным директором всей сети с правом увольнять и назначать кого угодно.

Бирон сделал шаг вперед. Лицо его не изменилось, но в нём появилась хищная удовлетворенность. Он не смотрел на Машу, он смотрел поверх голов, на империю, которая теперь принадлежала ему.

Трубецкой продолжал читать, но слова уже не имели значения. Про Анну Леопольдовну и Антона Ульриха было сказано вскользь — титулы, содержание, право жить во дворце… Но власти у них не было. Ноль. Зеро. Они были просто красивой упаковкой для товара, который забрал Бирон.

— Поздравляю Вас, Ваше Высочество, — раздался рядом вкрадчивый голос. Это был Остерман. Он поклонился, но в глазах его Маша не увидела ни жалости, ни торжества. Только холодный расчет. — Теперь у империи есть правитель. Мы все должны повиноваться воле покойной государыни.

— Конечно, Андрей Иванович, — ответила Маша, снова включая «наивную дурочку». Голос её дрожал, но не от страха, а от ярости. — Воля государыни — закон. Я так рада, что Ванечка… что Ванечка под такой надежной защитой. Герцог Бирон такой опытный…

Остерман тонко улыбнулся и отошел. «Хитрый лис», — подумала Маша. — «Уже проверяет реакцию. Смотрит, буду ли я бунтовать. Нет, Андрей Иванович, бунтовать я не буду. Я буду делать переучет».

Церемония закончилась. Придворные начали расходиться, шурша юбками и кашляя в платки. Бирон, окруженный плотным кольцом своих людей (ЧОПовцев в мундирах полка Его Величества), направился к выходу. Он шел, принимая поклоны, как восточный сатрап.

Проходя мимо Маши и Антона Ульриха, он даже не притормозил. Бросил лишь короткий, пренебрежительный взгляд, как на залежалый товар в корзине распродаж.

— Ваше Высочество, — бросил он на ходу, даже не поклонившись. — Надеюсь, Вы чувствуете себя хорошо. Дворец теперь в трауре, прошу соблюдать тишину и не устраивать… излишней суеты. Мои люди позаботятся о Вашей безопасности.

И ушел, не дожидаясь ответа.

«Хам», — зло подумала Маша, глядя ему в спину. — «Типичный региональный менеджер, который хамит кассирам, зная, что они ничего не могут сделать. "Соблюдать тишину", "излишняя суета"… Это он мне? Я Маша из Люберцев! Я суету устраивала такую, что у нас наряд полиции приезжал три раза за смену! Ты еще не знаешь, что такое настоящая суета, Бирон. Ты еще не знаешь».

Она вернулась в свои покои, чувствуя, как внутри неё разгорается холодное, расчетливое пламя. Паника прошла. Усталость от корсета и траура отступила. Теперь у неё была цель. И эта цель была — недостача.

Ей нужно было оценить масштабы бедствия. Ей нужна была ревизия. Не только политическая, но и самая обычная, хозяйственная.

Доротея, которая шла за ней, всхлипывала в платок.

— Ох, Ваше Высочество, что же теперь будет… Бирон… он же… он же нас со свету сживет… Грозился выслать… А Ванечка… Ванечка без матери останется…

— Перестань выть, — резко оборвала её Маша. — В