Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Эх, верните мой две тысячи, да хотя бы седьмой. Верните мне принтер, ксерокс, сканеры, интернет, компьютер и ещё много-много того, без чего офисная жизнь и офисная рутина превращаются в негатив. Не в скучную, но выполнимую задачу, а в самый настоящий кошмар.

Без привычного человеку будущего оборудования те самые девяносто процентов работы агента Бюро расследований являются форменным адом на земле. Сто двенадцать задержанных, сто двенадцать карточек, сто двенадцать протоколов допроса. Проверок гражданства — сколько? Тоже сто двенадцать. Места работы, адреса проживания, семейное положение, наличие судимости и прочее, прочее, прочее.

Плюс, само собой, заведение отдельного досье на каждого и сверка с тем, что у нас есть из записной книжки Ковальского. Это действительно ад, в котором непривычные к этому делу люди запросто сойдут с ума. Ну или утонут в бюрократическом водопаде.

Теперь я прекрасно понимаю, почему тот же самый Гувер, когда станет полновесным директором агентства, ну и если станет, будет отдавать предпочтение в том числе и людям с бухгалтерским образованием. Опытным бухгалтерам действительно проще.

Но, как говорится, назвался груздем — полезай в кузов. Бумажную часть работы надо делать, и делать её хорошо. Тем более что бюрократия — это и есть кровеносная система любой страны, а вот эти бумаги — её кровь. Если я хочу быть частью этого организма, нельзя, чтобы он меня отторгнул. Не нужно из верного фагоцита превращаться в не пойми что.

И этой самой бумажной работы было бы куда меньше, если бы не одно маленькое, но очень существенное обстоятельство. Если бы не динамит. Без него большая часть задержанных была бы тихонько отпущена, и только процентов двадцать угодили бы в ловчие сети Бюро. Всё бы, скорее всего, закончилось простыми депортациями.

Но динамит изменил всё.

Шесть шашек, два детонатора, два заряженных револьвера и три ящика литературы в подвале «Сокола» превратили дело из иммиграционного в уголовное. Без динамита у нас был бы кружок самообразования, кучка брошюрок и тридцать мужиков, которые ходили слушать лекции после смены. А с ним — террористическая ячейка с арсеналом, и ни один федеральный судья, ни один прокурор и ни один журналист не стал бы задавать неудобных вопросов.

Да их и не было бы, этих вопросов. Девятнадцатый год на дворе, пусть и самая его концовка. Красный призрак так сильно пугает всех местных министров-капиталистов, что очень многим из задержанных можно уже зелёнкой лоб мазать, фигурально выражаясь. А может и нет, тут уж как карта ляжет.

Я провёл эту неделю в федеральном здании, в маленькой комнате на третьем этаже, за столом, заваленным папками. Работа была простая и монотонная: разобрать задержанных по категориям. Кто-то проходит по уголовной линии, хранение взрывчатых веществ, подготовка к террористическому акту, членство в преступной организации. Часть, по иммиграционной: иностранец, не имеющий гражданства, связанный с радикальной группой, подлежащий депортации. Некоторые у нас стали свидетелями, плюс энное количество совершенно случайных людей.

Последним двум категориям повезёт больше всех — скоро цепкие руки американской Фемиды, дамы строгой и на самом деле глубоко несправедливой, их отпустят. Может быть, ненадолго.

* * *

Из тридцати двух человек, чьи имена значились в записной книжке Ковальского, двадцать девять сидели в камерах на первом этаже. Троих не застали дома в ночь рейда — этих взяли позднее: двоих на работе, одного у приятеля.Эта группа главыне фигуранты. Их имена зафиксированы в том же документе, что и адрес подвала с динамитом. Для офиса прокурора этого достаточно.

Эти тридцать два сидели крепко и выйти в ближайшие недели не имели ни малейших шансов. Адвокатов к ним не допускали, хотя формально обязаны были. Баркер объяснял это соображениями безопасности и необходимостью завершения следственных действий. В переводе с бюрократического на человеческий это означало: пока мы не выжали из них всё, что можно, — никаких адвокатов.

Допрашивали эту первую группу я, Кокс и Баркер. И у всех вырисовывалась приблизительно одна картина. Ни один не является коммунистом, анархистом или террористом. Все ходили слушать Ковальского, потому что тот говорил простые понятные вещи про зарплаты, условия труда, права рабочих и перспективы профсоюзов. Часть просто ходили за компанию, потому что после собраний можно было выпить пиво в баре на первом этаже. То, что пиво вкусное, подчёркивали многие.

Протоколы всех допросов выстраивались, во всяком случае, у меня в голове, в картину, может быть, и не стройную, но читаемую. Либо все эти ребятки прошли школу конспирации по типу наших родных большевиков — о главно молчат поляки, как мальчиши-кибальчиши какие-то. Либо второй вариант: динамит и оружие к ним действительно не имеют никакого отношения и заложил их в подвал кто-то другой.

Будь я адвокатом, передо мной бы расстилалось просто непаханое поле — линию защиты можно было бы выстраивать очень чёткую. Но я не адвокат. Я агент Бюро расследований. Так что это не моё дело.

Вторая и третья категории задержанных те, кто не значился в записной книжке. Люди, которые просто пили пиво в баре или хоть и были на собрании, но ни к чему не причастны. Соседи, случайные люди, те, кого выгребли из домов при ночных арестах. Шурин из Чикаго, жёны, старик, который зашёл к соседу за сливочным маслом, и прочие.

Таких отпускали быстрее — буквально за три-пять дней. Но нашлись и те, чья судьба будет печальнее: иностранцы без документов, люди с просроченными разрешениями. И двое парней, которых давно искала детройтская полиция — на одном висело убийство, а другой оказался серийным грабителем.

К концу недели из ста двенадцати задержанных на свободе оказались сорок семь. Остальные шестьдесят пять продолжали сидеть.

Нашего пана-революционера Ковальского весь Детройт искал отдельно. И мы, агенты Бюро, тоже. В первый же день после рейда мы отправились на Галлахер-стрит, к дому, который Ковальский купил весной. Дом оказался закрытым. Соседка, пожилая хорватка, сказала, что пан Якуб уехал за пару дней до рейда. Забрал чемодан, запер дверь и отбыл на извозчике. Нет, не сказал куда. Нет, не прощался. Нет, ничего подозрительного она не заметила.

После этого мы подняли записи. Ковальский работал на Ford Motor Company до весны 1919 года. Потом, через неделю, всплыл на Dodge Main, записался в «Сокол», очень быстро стал секретарём. Затем организовал кружок, составил список, заложил тайник — и исчез, как и не было его. Такое