Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

Петухов пришёл с распечаткой в начале апреля.

Не с одной — со стопкой. Положил на стол Краснова, сел напротив. Стопка была сантиметра три толщиной: постановления, разъяснения, методические указания, примеры расчётов. Сверху — пометки карандашом, как всегда.

— Читал? — спросил Краснов.

— Всё. — Петухов открыл верхний лист. — Схема простая. У нас примерно девяносто тысяч работников, включая смежников. Каждый получает ваучер номиналом десять тысяч рублей. Ваучер можно вложить в акции своего предприятия по льготной цене — с дисконтом тридцать процентов к номиналу. — Он помолчал. — Или продать.

— И продадут.

— Часть — да. — Петухов перевернул лист. — Я считал. Если сорок процентов продадут — мы теряем пакет. Если меньше тридцати — держим контрольный. При нашей численности это примерно двадцать семь тысяч человек, которые должны вложить ваучеры в акции завода.

Краснов смотрел на цифры.

— Сколько у нас сейчас?

— Формально — пятьдесят один и три десятых, с тех пор как Вершков нашёл. Но это реестр образца декабря. С тех пор несколько человек умерли, наследники объявились не все. Ещё несколько ушли на другие заводы — их акции технически висят в воздухе. — Петухов закрыл папку. — Реально уверен я только в сорока восьми.

— Три процента под вопросом.

— Да. И сейчас у проходной стоят люди и скупают ваучеры.

Краснов встал. Подошёл к окну. Двор, корпуса, апрельское небо — серое, не решившее ещё, весна оно или зима.

— Сколько времени на регистрацию акций?

— До первого июля. Два с половиной месяца.

— Значит, два с половиной месяца.

Он начал на следующий день — не с собрания, не с плакатов. С обходов. Один по одному, малыми группами — бригада, смена, участок. Приходил сам, без свиты, садился на лавку или на ящик, говорил коротко.

— Вы сейчас акционеры этого завода. Если сохраните ваучеры и вложите в акции — останетесь акционерами. Если продадите — через год здесь будет другой хозяин. Со своими правилами.

Вопросы были разные. Кто-то спрашивал, сколько стоит акция сейчас. Кто-то — сколько будет стоить через год. Кто-то молчал и смотрел в пол.

Один пожилой токарь из цеха семь — Краснов видел его несколько раз на обходах, лет шестидесяти, с руками, которые знали своё дело — сказал напрямую:

— Виктор Семёнович, вы говорите держать. А у меня дочь замуж выходит. Ваучер — это живые деньги сейчас. Акция — это бумага непонятно чего.

Краснов смотрел на него.

— Сколько дают за ваучер у проходной?

— Вчера предлагали восемь тысяч.

— При номинале десять.

— При номинале десять.

— Значит, они покупают за восемь то, что стоит десять, потому что знают: через год это будет стоить больше. — Краснов говорил спокойно, без давления. — Я не прошу вас жертвовать свадьбой дочери ради завода. Я прошу понять: те, кто стоит у проходной, — они не дураки. Они видят ценность. Вопрос в том, увидите ли вы её сами.

Токарь молчал. Потом кивнул — не соглашаясь, просто принимая к сведению.

Часть всё равно продавала. Это было неизбежно — инфляция пожирала зарплаты, деньги нужны были сейчас, не через год. Краснов не мог это запретить. Мог только разговаривать.

У заводской проходной стояли двое — молодые, лет двадцати пяти, в хороших куртках, с пачками наличных. Меняли ваучеры на деньги прямо у ворот. Это было законно. Охрана не могла их прогнать — территория не заводская.

Краснов подошёл к ним однажды. Просто подошёл, встал рядом. Они посмотрели на него — немного напряглись, узнали, наверное.

— Чьи деньги? — спросил Краснов.

Молчание.

— Я не угрожаю. Просто интересно.

— Частные, — сказал один. — Всё законно.

— Я знаю, что законно. — Краснов смотрел на него. — Просто хочу понять: вы работаете на себя или на кого-то?

— Это не ваше дело.

— Справедливо, — сказал Краснов. Повернулся. Пошёл обратно.

Петухов отслеживал реестр каждую неделю. В мае — сорок восемь и семь. В начале июня — сорок девять и один. Середина июня — сорок девять и восемь.

— Не хватает, — говорил Петухов каждый раз. Без паники, просто фиксировал.

— Ищем, — говорил Краснов.

Нашли за десять дней до дедлайна.

Петухов раскопал: несколько ваучеров, которые скупщики взяли у пенсионеров в январе, потом перепродали посреднику, тот не успел оформить на конечного покупателя — документы лежали в каком-то офисе на Куйбышевском шоссе, ждали очереди нотариуса. Посредник — небольшая фирма, никакого отношения к Ряжских или другим структурам, просто спекулянты средней руки.

Петухов нашёл директора этой фирмы. Предложил выкупить по рыночной. Тот согласился без лишних разговоров — проблем не хотел, деньги брал.

Первого июля Краснов подписал последний документ. Петухов положил перед ним распечатку реестра.

51,3%.

Краснов смотрел на цифру. Та же, что в начале. Та же граница, которую держали с декабря. Удержали.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, — согласился Петухов.

Они сидели ещё немного. Не праздновали — просто сидели.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал Краснов.

— Да.

— Это были трудные три месяца.

— Были. — Петухов смотрел на распечатку. — Но правильные.

Краснов кивнул.

За окном был июль — тёплый, первый нормальный июль за несколько лет, без путча, без дефолта, просто июль. Завод работал в три смены. Конвейер шёл.

51,3%.

Он убрал распечатку в папку. Взял следующий документ — их всегда было много.

К осени стало ясно, что деньги — это условность.

Не в философском смысле. В практическом: рубль падал так быстро, что к моменту, когда платёж проходил от покупателя к поставщику — через банк, через корреспондентские счета, через московский клиринг, — реальная стоимость успевала измениться на десять, а то и на двадцать процентов. Поставщики это знали и либо требовали предоплату в долларах, либо отказывались от денег вовсе.

Отказывались от денег — это звучало абсурдно, но именно так и было.

Петухов принёс схему в октябре — нарисовал от руки на листе А4, паутина линий и квадратиков.

— Вот что происходит, — сказал он. — ВАЗ отдаёт Нижнекамскому нефтехиму машины. Нижнекамск даёт нам резину. Резина идёт на конвейер. Машины идут к Нижнекамску —