Испытание - Клод Опусов Старший

к самому Нижнему миру. Тогда пусть будет хоть тысяча посланников, несущих смерть, — ни один его не ранит, если он повернётся сердцем к Господу и сам скажет вслух свою вину. Ему обновят тело, как подновляют обмазку на стене, и плоть его станет мягкой, как у младенца; так Крепкий поступает с мужем трижды. Тысячи посланников у нас не видел никто. Одного, со знаком Командования, видел со стены отец — на гумне Орны, с поднятой над городом рукой; я уже писал о нём. Руку он опустил. Я стоял у края тока позже — когда царь покупал гумно, и потом, с углями в медном горшке, — и посланника не видел.

Во второй речи Елиус звал в судьи мудрых: ухо пробует слова, как нёбо пробует пищу. Иов, сказал он, говорит: я прав, Господь отнял мой суд и солгал о суде моём. Ночью, перенося воск на глину, я перечёл таблички пяти вечеров. Слово «солгал» в речах Иова у меня стоит только с «не»: «не солгал» — во второй вечер, «не солгу» — в клятве, которую я записал клин в клин. Елиус, видно, слушал без воска.

Вседержитель, говорил он, не извращает суда и воздаёт человеку по делам его. Захочет удержать у Себя дух — всякая плоть разом умрёт, и каждый смертный уйдёт в землю, из которой слеплен. Нечестив, кто говорит царю: ты преступаешь, — а князьям: нечестивейший. У нас записано наоборот: спрашивать нас царь не обязан, сказать обязаны мы. Нафан сказал царю Давиду в лицо: ты — тот человек, — и царь не назвал его нечестивым. Ещё Елиус сказал, что Он видит все дела людей и ставит царём человека-лицемера за жестокость народа. Иов, кончил он, говорит без разума, пьёт насмешку, как воду, и прибавляет к грехам беззаконие.

В третьей речи он велел Иову поднять глаза: смотри, как высоко облака над тобой. Согрешишь — что Ему от того? Праведен — что Ему дашь? Нечестие твоё ляжет на такого же человека, как ты, правда твоя — на сына человеческого. Люди кричат, когда их давят многие, а Того, кто их создал, не ищут; никто не скажет: где Бог, сотворивший меня, Тот, кто ставит ночные стражи и отделил меня от зверей земли и птиц неба? Ночные стражи у нас — огни постов. Огонь поста не спит; над Домом он стоял и в тот вечер, маленький и ровный, пока его не закрыли тучи.

Четвёртая речь была самой длинной. Подожди ещё немного, сказал Елиус, я научу тебя: слова во мне ещё есть. Незлобивого Он не отвергнет; праведных посадит с царями на престол, а закованным в цепи объявит их дела и вразумит; жизнь лицемеров изранят посланники. Вот Крепкий велик, и мы Его не знаем: числу Его лет нет конца. О годах не человечьих спрашивал ещё Иов в третий вечер: у тех, кого люди зовут богами, счёт Нибиру. Капли дождя у Него сочтены, облака — шатёр Его; даже скоту Он положил срок, и зверь знает порядок своего логова.

Тут пошёл снег. Сначала крупа, сухая: она стучала по коже книги, и старик прикрыл её ладонью. Потом повалили хлопья, и шли они не сверху, а вбок, с ветром. Елиус в это время говорил о громе: слушай гром Его гнева, свет Его — до краёв земли, гремит Крепкий голосом Своим. Над городом громыхнуло — глухо, раз и другой, и смолкло. Он велит снегу быть на земле, читал старик, и снег ложился на двор Дома, на край медного моря, на ступени притвора.

На руке всякого человека, говорил Елиус, Он ставит печать, чтобы всякий знал свою немощь. На мою руку печать поставил холод: пальцы не держали палочку, и дощечки, как в третий вечер, приходилось греть над жаровней, а писал я медленнее, чем всегда. Звери ушли в укрытия, читал старик; из покоев идут вихри, с вершин — холод, от дыхания Крепкого — лёд. Укрепишь ли ты с Ним древние небеса, крепкие, как литое зеркало? Твердь в табличках Энки — Кованый браслет, и ковали его не руками.

Научи нас, сказал Елиус, что нам Ему сказать, — и мы перестанем говорить много. Разве книга или писец стоит при мне, чтобы я, встав, заставил человека замолчать? Старик дочитал это и посмотрел на меня через жаровню. Стоял. Я — с воском. Книга лежала у старика на коленях, под ладонью, чтобы не мокла. Елиус этого знать не мог.

Под конец он сказал, что не всякому виден свет: он сияет далеко, в небесах, — и что с севера идут облака, сияющие золотом, и на них великая слава Вседержителя. В эту минуту на западе, под краем тучи, прорвалось низкое солнце, и гряда облаков на севере, которую я видел днём, загорелась жёлтым, как медь в горне. Горела она недолго. У нас в Фемане говорят, сказал старик: с севера сияет, как золото, а приносит снег; кто пойдёт на этот свет, придёт под руку царя, который велит звать свой снег светом. Снег пошёл гуще.

Последнее слово Елиуса было о силе: другого, равного Ему, мы не найдём; потому Его боятся люди, боятся и мудрые сердцем. Старик свернул книгу, затянул ремень и сказал: завтра последний вечер, завтра говорит Он сам. Ушёл он к Енрогелю уже в темноте, держа книгу под обоими плащами.

Ночью я переносил воск на глину, и клинья ложились криво: пальцы не отошли от холода. Под полночь снег перестал, ветер улёгся, и я поднялся на стену сверх счёта. Город лежал белый и тихий. Огней на краю было два, над Домом и над Вефилем, оба ровные. Эта буря — от Адада: он водит дожди и снег, и гром его смолкает, а гул колесницы ровен. Завтра в книге едомлян Господь будет говорить из бури и облаков. Пишу, чтобы тот, кто прочтёт, не спутал.

Седьмой вечер был ясный, холоднее всех прежних. Снег за день сошёл с камня двора, но лежал по углам, у стен и под медным морем, а края моря к вечеру взялись тонким льдом, и левиты-водоносы разбивали его ковшами. Ветра не было, и столпы у притвора молчали. Азария стоял у дверей Дома в наперснике, и у всех, кто стоял на ступенях, шёл изо рта пар. Старик пришёл рано, ещё до всесожжения, и ждал у ворот, пока я не отошёл от столпа. Чистых дощечек я в