Испытание - Клод Опусов Старший

Если я назвал золото своей силой, на дорогой камень полагался и радовался богатству без счёта; если, глядя, как меркнет солнце и убывает луна, сердце моё тайком обольстилось и я, приложив руку к губам, поцеловал её, — пусть и это сочтут мне беззаконием из самых тяжких: «это было бы ложью перед Господом Всевышним». Солнцем у нас клянутся гаваонитяне — Шамашем, повернувшись к нему лицом; луна — серп Нанны, тот, что висит на шее у каждого верблюда в караване старика. Не в них сила, сказал Иов, и руки он им не целовал. Он не солгал ни солнцу, ни луне, ни Господу. Я солгал человеку — царю, у ворот Манаима. Этой строки старик не слышал: на воск она не легла, на глину я вписал её ночью.

Падению врага я не радовался, говорил Иов; странник у меня на улице не ночевал — «дверь моя была открыта всякому». Старик пятый вечер сидел у наших ворот, на месте для чужих: дальше чужих не пускают. Греха своего я не прятал, толпы не стыдился, бессильного не выпускал из дверей с пустой пазухой.

Кто дал бы, чтобы меня выслушали! Долговую запись, что была у меня на кого-нибудь, я возложил бы на плечи, как венец, прочёл бы вслух — и, разорвав, отдал бы должнику, ничего с него не взяв. В Фемане, сказал старик, долговую кожу и теперь рвут у ворот, при свидетелях, и обрывки отдают должнику. Запись держит, пока цела; разорвать её — значит отпустить. Последним Иов поручился землёй: если она стонала на меня и борозды её плакали, если я ел её силу один и выгнал её хозяина — пусть вместо пшеницы вырастет у меня крапива, вместо ячменя — терн.

Под этим в коже стоит ещё одна строка: и умолк Иов. Дальше старик читать не стал, хотя кожа под его пальцем не кончилась: свернул её и долго грел над углями руки. Умолкли и мы; левит сидел у стены не шевелясь. Воск с клятвой я нёс наверх, прижав к груди, как вестник несёт весть, которую нельзя уронить. Ночью, в третьем ярусе, я перенёс клятву на глину — всю, до крапивы и терна.

Шестой вечер начался ветром. С полудня он шёл с моря через холм, трепал полог навеса у ворот двора и выдувал из жаровни золу. Медные столпы у притвора гудели низко, будто кто-то говорит в пустой кувшин. Этот гул — от ветра: так я записал, когда их ставили. У вечернего всесожжения я стоял у своего столпа и слушал гул спиной. На западе небо было серое и тяжёлое, а над дальними горами облака поднялись грядой, и края у них светлели. Старик пришёл в двух плащах, один поверх другого, и сел к жаровне ближе прежнего. Книгу он развернул там, где остановился в прошлый вечер, после слов «и умолк Иов», и сказал: теперь будет говорить молодой.

Трое замолчали, читал старик, и больше Иову не возражали, потому что Иов был праведен перед ними. Я попросил прочесть ещё раз. Перед ними, повторил он, — так стоит. Четыре вечера я записывал, как они спорили, а под конец, выходит, цари сами признали его правым и замолчали. Тогда разгневался Елиус, сын Варахиила, вузит, из рода Рама, из той же Авситидской земли. Кто такие вузиты и откуда пришли в Авситиду, старик не знает: в книге стоит одно слово, а в Фемане о них не помнят ничего, кроме того, что Елиус был из них. Гнев его был на Иова — тот назвал себя праведным перед Господом, — и на троих: ответа они не нашли, а Иова всё-таки сочли нечестивым.

Говорить он начал не сразу. Пока говорили старшие, он ждал: молод я годами, сказал он, а вы старики, и я боялся сказать вам, что знаю; думал — пусть говорят годы. Но в смертных есть дух, и учит их дыхание Вседержителя: мудры не те, кто дольше живёт, и суд знают не одни старики. Старик прочёл это и посмотрел на меня поверх кожи: из нас двоих моложе Елиуса не был ни один. Дыхание в нашем списке табличек Энки — то самое, что Нинхурсаг вдохнула в лицо первому Земнородному, раз и другой, пока он не закричал. С тех пор оно в каждом, и годами его не прибавишь.

Слов в нём, говорил Елиус, столько, что ему тесно, как молодому вину в завязанном мехе; утроба его — как мех медника, готовый лопнуть. Скажу, чтобы отдышаться, и ни на чьё лицо не посмотрю, иначе и меня съест моль. Мехи медника я знаю со слов подмастерья Хирама: в ночь, когда лили медное море, их качали по четверо на мех, а разорванный мех у горна — это погасший горн и медь, застывшая в желобе. Елиус боялся погаснуть.

Потом он повернулся к Иову и назвал его по имени. Меня сделал дух Божий, сказал он, и учит меня дыхание Вседержителя; ты слеплен из глины, и я слеплен из той же; моей руки не бойся. Ты говорил в мои уши, продолжал Елиус, что чист и не согрешил, а Он ищет на тебя повод и держит тебя за врага; но Тот, кто над смертными, вечен и не на всякое слово отвечает. Однажды говорит Господь, а во второй раз — сон, ночное видение, когда на людей в дремоте на ложе падает страх.

Однажды я видел сам. Отец раскрыл сгиб, свет поднялся и встал весь, и вышло одно слово: неси. Светильник я тогда прикрывал полой плаща. Во второй раз — сон. Царю являлись во сне дважды, в Гаваоне и в седьмую ночь праздника, и оба раза я спал: в Гаваоне за меня смотрел дед, а в седьмую ночь роса у царских дверей лежала ровно. Против меня это записано в связке о Доме; здесь только кладу рядом.

Сон, говорил Елиус, посылают, чтобы отвернуть человека от неправды и уберечь его от падения; не послушает — его вразумляют болезнью на ложе, пока жизнь его не подойдёт