Испытание - Клод Опусов Старший

осёл, которому дом — пустыня и солончаки: над городской толпой он смеётся и крика сборщика не слышит; однорог, что не станет ночевать у чужих яслей и тянуть чужую борозду. На осле засмеялся Иоанан: его он понял лучше всего прочего. Есть птица, что бросает яйца в пыль и забывает, что их раздавит нога: Бог не дал ей мудрости. Зато, когда она поднимется во весь рост, смеётся над конём и всадником. Таких птиц старик видел у колодцев за Феманом: бегут быстрее верблюда и на бегу оглядываются.

Ты ли дал коню силу? Шея его — страх, на равнине он роет землю, навстречу стрелам выходит смеясь, от железа не отворачивает, а на трубу отвечает: ага! — и чует битву издали. Коней царя я видел утром того же дня: их вели вниз, к стойлам под Акрой, по талому снегу, и от них шёл пар. Строку о конях из свитка, что Господь диктовал у реки, я перед царём так и не развернул. Вчера Елиус назвал нечестивым того, кто говорит царю «преступаешь»; я записал рядом, что у нас говорить обязаны. Сам я не сказал.

Последними были хищные птицы. Ястреб стоит, раскинув крылья, неподвижно и смотрит на юг. На Феман, сказал старик. Орёл поднимается по Его слову, а гриф живёт на выступе скалы и оттуда издали высматривает пищу.

Под конец Господь спросил, станет ли кто спорить с Тем, Кому Довольно: кто обличает Бога, пусть и ответит. Иов ответил коротко: что ему ещё судиться, когда его так вразумляют, — ему, обличавшему Господа, — и что он на это ответит? Руку кладу на уста. Сказал однажды — во второй раз не прибавлю. Так отвечает сгиб: одно слово, и второго за ним не бывает. Старик долго держал книгу развёрнутой и дальше не читал. Иоанан уснул у него под плащом; угли в жаровне подёрнулись пеплом, и левит у стены подложил новых. Это ещё не конец, сказал старик: Иов сказал «не прибавлю», а Господь прибавит.

Господь прибавил. Во второй раз Он заговорил с Иовом из облака — так стоит в коже: из облака, без бури. Это ближе к тому, что видел я. Опять Он велел Иову препоясаться, как мужу, и отвечать; спросил, неужели тот отвергнет Его суд. Думаешь ли ты, что Я говорил с тобой иначе, чем затем, чтобы ты явился праведным? Тут я положил палочку. В сгибе наперсника лежат Явление и Истина, и явиться — слово сгиба. Испытывали Иова, выходит, не затем, чтобы узнать, каков он: это было сказано ещё в первый вечер — второго такого на земле нет. Испытывали, чтобы показать.

Спрашивал Он и о том, есть ли у Иова рука, как у Господа, и гремит ли он голосом, как Он. Пусть наденет высоту и силу, облечётся славой, пошлёт посланников во гневе, смирит надменного, погасит гордого и спрячет нечестивых в землю разом — тогда и Господь признает, что правая рука Иова может его спасти. Посылать посланников во гневе людям не дано. На гумне Орны царь мог только кричать с кровли, что виноват он; руку посланник опустил по другому слову.

Потом Господь велел Иову посмотреть на зверя. Траву он ест, как вол; сила его в чреслах, хвост стоит, как кипарис, рёбра у него медные, хребет — литое железо. Это начало творения Господня, сказано в коже, сделанное, чтобы над ним потешались Его посланники. Смеются ли посланники, наш дом не знает: видели мы их редко, и ни один не смеялся. Поднявшись на крутую гору, зверь веселит четвероногих в самом низу Великого Низа, спит под деревьями у папируса и тростника, а придёт разлив — не почует: он уверен, что и Иордан хлынет ему в пасть. У нас Иордан однажды остановился: в связке Елеазара вода встала стеной, пока в русле стоял Ковчег.

Дракона старик читал дольше. Вытащит ли Иов дракона крючком, проденет ли ему кольцо в ноздри, станет ли дракон говорить с ним мягко, заключит ли с ним договор, чтобы Иов взял его рабом навек? Договор — наше слово: так зовутся две плиты в Ковчеге, и заключают его с Командованием, а не со зверем из воды. Спросил Господь и о том, поделят ли его на продажу тиряне и сидоняне. Тиряне продают всё, что можно увезти, — кедр, медь, пурпур; этого не поделят и они: кожи одного его хвоста не поднимут все корабли. Положишь на него руку — вспомнишь войну, что была в его теле, и больше её не будет. Зверь на суше и дракон в водах — как две половины водной Тиамат: одна стала Ки, другая Браслетом, и война в теле — та самая; кладу рядом и дальше не иду.

Внутренности дракона — медные щиты, чешуя его сомкнута так, что не пройдёт и дыхание; чихнёт — вспыхивает свет, глаза — как утренняя звезда, изо рта выходят горящие светильники, из ноздрей — дым печи. Сердце его — наковальня; железо ему солома, медь — гнилое дерево. Всё золото моря лежит под ним, как глина без счёта. В нашем списке табличек Энки — наоборот: золото в водах Залива есть, но так мало, что за многие годы собрали меньше, чем нужно Нибиру на один день. Бездну он кипятит, как медный котёл; медный котёл у нас — море во дворе, Абзу в доме бога. Всё высокое он видит, кончил Господь, и он царь всего, что в водах. На драконе проснулся Иоанан и спросил, есть ли дракон. В книге едомлян есть, ответил я.

Иов ответил, что знает: Господь может всё, и невозможного для Него нет, а сам он говорил о великом и дивном, чего не понимал. Теперь пусть Господь выслушает его: спрашивать будет он, а Господь — учить. Те же слова, что сказаны ему из облака, Иов повернул в просьбу. Ухом я слышал о Тебе прежде, а теперь Тебя видел мой глаз. Потому он счёл себя ничем, растаял и считает себя землёй и пеплом. Он видел. Я видел облако со ступеней и огонь со стены — больше ничего.

Когда Господь сказал Иову все эти слова, Он обратился к Елифазу феманитянину: согрешил ты и двое твоих друзей, вы не сказали передо Мной правды, как раб Мой Иов. Старик из рода Елифаза прочёл это, не понизив голоса, и, когда я попросил, повторил так же. Едомляне, выходит, тоже пишут