Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин
Окно смотрело на шлаковую гору ржавого мусора, возвышавшуюся над заставой. Следопыт инстинктивно глянул в пролом. И на самой вершине он увидел движение. Четко вырисовываясь на фоне багрового заката, что-то длинное, странное, неестественно изогнутое без всякой спешки ползком двигалось прочь.
Сталкера пробила леденящая, неприятная дрожь.
Это был прыгун.
Глава 8
Отступник
Размытый затемненный кадр, сделанный будто на камеру мобильного устройства. В рваном свете отблесков костра – силуэты. Не люди – тени в противогазах, застывшие в немом тяжелом ожидании. В центре композиции – матрас, спальник и темное пятно. Слишком большое, чтобы быть грязью. Рядом – раскрытый рюкзак, на котором тоже видны подтеки.
Без подписи.
Земснаряд Червя
Приемник забарахлил, и Червь треснул по нему рукой.
– Да чтоб тебя! – обреченно выругался он, будто спорил с живым существом, а не с куском железа и пластика.
Дождь снаружи, кажется, и не думал успокаиваться, монотонно барабанил по стали.
Хромой гость почесал подбородок, будто щупая шрамы.
– Значит, эта тварь… она намеренно так? По одному… Это же не просто так она?..
Торгаш расплылся в кривой улыбке, оперся о стойку.
– Кто знает… Зона – она такая, браток. Любит пошутить. А может, совпадение? – прищурился он.
– Не верю я в такие совпадения, – признался пришелец.
Еще один удар по приемнику. Треск, переходящий в натужное шипение. И сквозь шум – вдруг четко:
– …«Каскад-4»… Я «Каскад-3»… наблюдаю…
Гость напрягся, всем телом подавшись вперед, потом отпрянул от приемника:
– Это что?
– Тихо! – сипло прошипел Червь, замирая у динамика.
Он покрутил колесико, царапая пластмассу грязным ногтем, настроил волну, прислушался:
– …«Каскад-4», продолжайте патрулирование… не вижу…
Торговец довольно ухмыльнулся, шмыгнул носом:
– Вот. Иногда как сквозь толщу воды переговоры ихние, армейские, ловит. Перебивает как-то. О! Слышишь? Похоже, это они все ищут…
– Сороку?
– Его самого. Недолго осталось…
– И что было потом? Куда этот Сорока твой пошел? – не удержался гость, внимавший рассказу хозяина заведения.
Тот хмыкнул, потянулся, костяшки его хрустнули. А от его потертого свитера понесло затхлой сыростью.
– А куда ему еще? Назад – в ангар к диггерам.
– Его же изгнали.
– Изгнали, – подтвердил Червь. – Пришлось ему доверие ихнее возвращать…
* * *
Несколькими сутками ранее
Сумерки
Возвращаться в ангар у Сороки не было ни малейшего желания.
Оправдываться, просить, получать презрительные взгляды – все это вызывало лишь тошнотворную тяжесть в животе. Но иного выбора у бродяги не было.
Во-первых, после случившегося на заставе «Штаба» его и прочих посторонних вежливо, но непререкаемо попросили убраться с объекта. Оставаться же в топях ночью под открытым небом – это даже не самоубийство. Это заказ на свои похороны.
Во-вторых, перед жуткой смертью покойный Сморода все же успел выдать важную зацепку: Митяй работал с Кашиным. Тем самым пьяницей техником, что доживал свои дни в лагере копателей. Значит, так или иначе, беседы с ним не миновать. Как не миновать и неприятного разговора с хозяином этого гиблого места.
Сталкеры вернулись к ангару в густеющих сумерках.
Скрепя сердце Сорока позволил Тунцу говорить первым.
Раненый парень как мог упрашивал главаря дать приют следопыту, сгущая краски в рассказе о своем спасении на руинах хутора и героическом сражении у заставы клана «Штаб». Чермет хоть и помрачнел еще больше при виде вернувшегося изгоя, но, скрипя зубами, все же согласился впустить сталкера.
– Только на одну ночь, – хмуро сказал главарь, в упор глядя на следопыта. – И то только по той причине, что двое наших ушли до рассвета и некому стволы на стреме держать. И как только они вернутся – чтоб духу твоего тут не было.
Сказано было сквозь зубы, обжигающе, четко. И он был в своем праве. Впрочем, задерживаться здесь дольше Сорока и не планировал.
Не глядя на сталкера, глава диггеров добавил:
– Дробовик отдашь часовому. Потом заберешь.
Следопыт молча, без возражений, протянул оружие дозорному и прошел в ангар. Тунец тихо спросил у дежурившего:
– Кто ушел?
На стреме стоял Неумеха. Он старательно делал вид, что не видит Сороку, уставившись в рыжую мглу за лагерем.
– Скол и Чучело. Унесли Хе на Большие болота, отправят лечиться за Периметр.
Больше вопросов не последовало. Костик потерялся, как только бродяги пришли в ангар. Стянул рюкзак и нырнул в какой-то угол. Наверное, пересматривать отснятый днем материал. Тунец тоже скрылся, а Сорока первым делом направился к технику. Но, к его великому сожалению, поговорить с ним не получилось.
Кашин сидел в обнимку с лекарем – Шершавым. Механик, восседая на табурете и жестикулируя, что-то с жаром рассказывал своему собутыльнику.
– А я ему говорю: да твоя шестеренка от «КамАЗа»! Она ж семидесятых годов! На фиг никому не сдалась! А он мне – нет, говорит! Редкая деталь! Идиот! – Кашин на этих словах грустно рассмеялся
Лекарь с каким-то напряжением мотал головой, хрипел сквозь давно уж прокуренные легкие:
– О, вернулся, – сказал он, завидев гостя.
Кашин поднял голову, икнул и жестом показал на стул:
– А пусть садится. Эй, молодой, садись. Выпьешь с нами.
Шершавый насупился, скрестил руки, просипел:
– Я с-с н-ним пить не б-буду.
– Почему?
– Не буду!
– П-почему?
– Он Х-Хе… г-гранатой… я его три часа зашивал.
– И что?
– Не буду, и в-все.
Кашин пожал плечами.
– И хрен с тобой, – изрек он.
И тут же, позабыв обо всем, отвернулся, прилег телом на стол, засопел. А Шершавый поднял усталый взгляд:
– Ну и чего тебе?
Сорока указал на техника:
– Я к нему.
Лекарь прыснул, махнул рукой, презрительно фыркнул:
– Сам не видишь? – Шумно выдохнул. – З-завтра все.
Толкнул техника в бок и громко уточнил:
– Паш? Клиент к тебе. Завтра его?
Тот, уже засыпая, слабо промычал что-то вроде «Угу».
Стоило ли говорить, что разговор с пьяницей был бы в любом случае бесполезен. Сорока развернулся и пошел прочь, решив отложить допрос до утра. До того самого «завтра», что в Зоне никогда не было гарантировано.
Сталкер, не видя смысла торчать посреди пьяного угара, отступил в тень, подальше от общего гама. В дальнем углу дышала жаром импровизированная печь, где догорал огонь, служивший источником и света, и тепла одновременно. Возле нее у стены нашелся свободный старый матрас. Там сталкер и решил приземлиться. Скинул рюкзак, чувствуя, как усталость словно мокрой, тяжелой шинелью наваливается на него. Зачем вообще он во все это ввязался? Земский? Точно нет. Вершинин? Да черт бы его побрал. Уж точно не ради них он проползает по ржавой помойке.