Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

Сорока мельком глянул на свой ПДА. К его ужасу, на белом экране горела надпись: «НЕТ СИГНАЛА».

Подобного он не видел даже в самых гиблых местах Зоны.

Человек по кличке Медник продолжил за дверью:

– Главарей спешно вызвали на совещание. А сигналы мы глушим. Чтобы паники не было, пока все не решится.

– Врешь. Как они тогда Ягу поставили, если связи нет!

Свет на мгновение моргнул, Сорока невольно вздрогнул.

– Щебень, Олесь уже получил одобрение «Штаба». Он теперь главный, нравится тебе это или нет.

Снаружи, за дверью, было слишком тихо. Но за толстым металлом и сквозь гул собственного сердца Сорока уловил иные звуки. Не просто шаги одного Медника – это были сдавленный, низкий гул множества голосов, приглушенный шепот, едва слышный лязг приклада о металлическую скобу, скрип ремней амуниции. Там, в темноте, кто-то тяжело и нервно переминался с ноги на ногу, а другой с силой, будто вытирая пот со лба, провел рукавом по козырьку шлема. Это была не просто беседа – за ней шла тихая и слаженная подготовка. За дверью стоял не один человек. Там к этому моменту собрался уже целый отряд.

Воздух сгустился до предела. Медник добавил уже мягче и убедительнее:

– Новый пахан крови не хочет. Предлагает сдать стволы, разойтись по своим местам. Никого трогать не будут. Каждый из вас останется на своей должности без последствий. Фара, это и тебя касается.

Взгляд Сороки, скользя по грязному, заляпанному мазутом полу, выхватил в тени между ящиками с бракованными деталями знакомые на вид контуры – тяжелую ржавую решетку люка, вмурованную в бетон. Старая, грязная, она казалась такой же неотъемлемой частью обстановки, как и все остальное в этом месте.

Бандиты заворчали, зашептались, нервно переглянулись. Бунтарский пыл поугас, сменившись тягучей неуверенностью.

Медник сделал последнюю ставку:

– Не веришь – выйди, поговори с Олесем. Наедине.

Повисло напряженное молчание. Кто-то спросил:

– Пойдешь?

Щебень медленно обвел взглядом своих людей, читая в их глазах смесь злобы, страха и нерешительности. Воздух гудел от напряжения.

– Где гарантия, что меня не тронут? – спросил он.

Медник по ту сторону ответил:

– Люди, что с тобой. Думаешь, их обрадует твоя смерть? Еще раз говорю: пахан крови не хочет.

Эти слова убедили заговорщика, и он прохрипел:

– Значит, один на один?

– Один на один, – последовал ответ.

Щебень потоптался, оглядел бандитов, кивнул.

– Ладно, – сказал он, с ненавистью глядя на дверь. – Я схожу поговорю с ним. Если не вернусь через десять минут…

Кто-то из боевиков поудобнее взялся за автомат:

– В этом случае придем уже мы, – поддержал хриплый голос одного из бандитов.

На том и порешили.

Щебень тяжелой поступью направился к выходу. Дверь открылась, пропустила его и снова захлопнулась с глухим, даже зловещим щелчком.

Повисла тягучая неловкая пауза. Изредка ее нарушали то шепот, то неровное дыхание. Душно тут было, как в бане.

В гнетущей тишине, что последовала за уходом Щебня, кто-то из оставшихся бандитов, молодой парень с лихорадочно блестящими глазами, наклонился к своему соседу, спросил:

– Слушай, а если Щебня и вправду грохнут? Что тогда?

Сосед, старый бандит, не отрывая глаз от двери, хрипло выдохнул, пахнув перегаром и злобой:

– Тогда, парень, будем стрелять. До последнего патрона.

Кто-то тут же подхватил и отшутился:

– Хорошо хоть, патронов у нас хватает. Верно, Фара?

Взгляды повернулись к прилавку. Но торгаша там не было.

– Эй, а где Фара? Фара!

Слова повисли в спертом воздухе, и в эту самую секунду свет погас. Не моргнул, не затрепетал – он вырубился разом, абсолютно и бесповоротно, погрузив все в слепую, густую, даже давящую темень. На миг воцарилась шоковая, оглушительная и пугающая тишина, которую тут же разорвал дикий, животный напуганный вопль:

– Пацаны, атас!

И все завертелось. Снаружи что-то тяжелое и стальное с оглушительным лязгом уперлось в дверь, намертво блокируя и без того единственный выход. Кто-то тут же рванулся к ней, отчаянно дергая ручку – безуспешно, только металл застонал под напором.

И сквозь этот нарастающим гам – топот, ругань, чей-то сдавленный крик – послышались другие звуки. Тихие, ровные и аккуратные, методичные, как будто кто-то работал в полной темноте с удивительной уверенностью.

Это были негромкие хлопки глушителей, а за ними – мокрые, чавкающие звуки, будто кто-то бил сырым мясом по столу. Каждый такой «чвяк» тут же сопровождался коротким выдохом, хрипом, глухим стуком упавшего тела.

– Наверху! У них ПНВ! – успел кто-то прохрипеть в темноте, и тут же голос оборвался тем самым мокрым, до жути чавкающим звуком.

Сороку, прижатого к стене, слепая паника охватила уже не просто страхом, а ледяным ужасом. Он не видел ничего и не мог разобрать, что происходит. Только слышал и чувствовал, как вокруг него в тесноте люди спотыкаются, падают, тяжело толкают в спину, захлебываются в своей же крови. В какой-то момент сталкер сорвал с головы потную, мокрую резину. Легкие его наполнились спертым медным запахом свежей крови и едкой вонью разбуженного страха. Кто-то с силой толкнул его в спину, и он рухнул на колени, уткнувшись лицом в чью-то уже мокрую куртку. Руки скользили по отвратительному липкому теплому полу.

Он бесцеремонно сжал в кармане грузик, понимая: это не бой, а бойня. Не ад – но чистилище. Его инстинкты вовсю кричали, требовали куда-то бежать. Но куда?

И тут пальцы, скользнув по влажному полу, наткнулись на что-то холодное, ребристое и знакомое. Прутья. Люк. Та самая решетка, которую он отметил про себя. В этот момент словно сама Зона, усмехаясь, протянула ему единственную, но тонкую соломинку спасения.

Не думая, движимый слепым инстинктом выживания, он отшвырнул в сторону чье-то бездыханное тело, нащупал пальцами ржавые прутья и с силой, до хруста в суставах, дернул на себя. Решетка со скрежетом, но все же поддалась – видимо, годы коррозии сделали свое дело. Под ней открылась узкая пасть хода, откуда потянуло затхлым сквозняком.

Не раздумывая, Сорока нырнул в провал, в сырое и пахнущее плесенью ничто.

На снимке – сбитая из грубых досок столешница, окруженная густыми тенями. На ней – беспорядочное скопление предметов, похожее на насмешку над хирургическим инструментарием. Тупые кривые скальпели с зазубренными лезвиями, на которых ржавчина смешалась с бурыми неотмытыми пятнами. Рядом – самодельный крюк, согнутый из толстой проволоки, и старые жуткие щипцы, которыми выдергивали гвозди из шпал. Рулон грязного, когда-то белого бинта, перемазанного чем-то темным. И по