Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

– Не знаю такого. А что?

Медик виновато опустил взгляд, провел рукой по затылку, сгреб в ладонь крошки табака с колен:

– Да был у меня кент. Вадька Ворох. Познакомились еще в баре «Чехол» и вместе в Топи потом пришли. Я лекарем тут в ангаре устроился, а он сперва копателем, потом к братве ушел…

Сталкер отхлебнул кислой жидкости, поморщился.

– И что? Разошлись?

– Да как… Сначала норм. Общались, виделись. А потом… да, в общем, я хобби обзавелся. Напитки коллекционные собираю. Ну, разные всякие. Из-за границы, знаешь, с этикетками. Бзик у меня такой, понимаешь?

Шершавый нервно облизнул губы, промямлил:

– Короче, лажа вышла. Одну посылку с Большой земли я попросил Вороха доставить. Бутылка там редкая. Он ее потерял. И я потом это… ну, некрасиво себя повел. Наехал зазря, вот идиот… Ну, он тоже вспылил. Так и разошлись. Я пару дней злой ходил, а потом-то я понял: у меня ж в Зоне этой кроме Вороха никого из близких не осталось. А теперь и его нет. Я пытался с ним связаться – он уже в отказ. Я слышал, он на воротах стоял. Вот думаю наведаться к нему… Извиниться, что ли. Теперь, по ходу, поздно. Потерял я друга из-за вшивой бутылки…

Он сжал кулаки, поднял тяжелый взгляд:

– Просто хотел знать – там он еще или ушел давно.

– Не знаю, – сухо ответил сталкер.

Рыжий, вслушавшись в разговор, нервно перебил его:

– А рюкзак мой? С ним-то что? Тоже не видел?

Бродяга отрицательно замотал головой.

Костик с проклятиями выругался, сжав кулаки. Неумеха хмыкнул, сказал ему:

– Ты мне Газетчика напоминаешь. Он такой же был.

– Кого? – переспросил рыжий.

– Газетчик. Не слышал? Парняга такой был, журналист у него профессия. В Зону прибыл репортаж снимать какой-то. Ну и так вышло, что с вояками забухал в первую же ночь. Очнулся в кустах, недалеко от КПП. У него ни вещей, ни документов. Он обратно к военным пошагал, но его как засекли – так и приняли…

Неумеха достал из нагрудного кармана баллончик. Пару раз прыснул в рот лекарство, отдышался и заключил:

– Короче, без документов его за сталкера… в клетку его. И просидел он так хрен знает сколько, пока Червь не выкупил. В благодарность он немного пошестерил на него, пока не сгинул в какой-то аномалии.

Рыжий насупился, скрестил руки на груди:

– И к чему ты это?

– К тому, что он такой же пришибленный на материале был. За свои пленки жалкие отсидел в клетке, чудом спасся, так и после этого не сдался. Искать начал, рыскать. Так и пропал.

Костик ничего не ответил. Насупился и скрылся в ангаре.

Медик поднялся в полный рост, тяжело вздохнул и как-то безнадежно махнул рукой:

– Ладно, отдыхай. Как Чермет явится – сам с ним потом и разбирайся.

– Нечего тут разбирать, – глухо, отводя глаза, сказал ему Сорока.

– Не понял.

– Отдохну, а на рассвете – ухожу.

– Куда?

– Из Топей этих ваших. На Большие болота.

Эти мысли терзали его, едва он выполз из ржавой трубы и вдохнул болотную вонь, показавшуюся после бандитского ада почти что свободой. Все это было ошибкой. И диггеры, и бандиты, заговоры и растерзанный Хандра… Игра не стоила свеч. Хандра, прежде чем прыгун разорвал его, сказал – Митяй, скорее всего, мертв. Значит, искать тут нечего. Остаться – лишь тонуть глубже в этой ржавой помойке, рискуя стать новой жертвой прыгуна или тем, кого бандиты забьют в темном углу. Уже куда проще вернуться к Земскому и сказать, что зацепок нет. А что дальше? А будь что будет… Впервые Сороку за долгое время посетили мысли об уходе из Зоны.

– Ну, счастливо, – заключил медик.

Шершавый отвернулся, ушел к себе в каморку и принялся перебирать пузырьки в своей аптечке. Неумеха ушел куда-то на второй этаж, плюхнулся на ящик, принялся ковыряться в ПДА Лазаря, изредка бормоча себе под нос ругательства в адрес неподатливой электроники. Атмосфера снова сгустилась, но теперь это была не тревога, а усталое ожидание.

Костик тоже затаился где-то в темноте, изредка глядя на сталкера тяжелым, почти обвиняющим взглядом. В голове его уже зрел новый отчаянный план по возвращению своих вещей. Но бродягу его заботы сейчас волновали меньше всего.

Сорока отхлебнул из кружки. Жидкость уже остыла и казалась еще противнее. Он отставил ее в сторону. Веки налились свинцом, тело ныло от усталости и пережитого им за последние часы напряжения. В голове беспорядочно мелькали обрывки воспоминаний: искаженное лицо Хандры за секунду до смерти, хриплые выкрики в темноте, холодная решетка люка, пустота и давящая темнота ржавой трубы, ведущей к выходу… Он сжал в кармане грузик, привычно ища в его тяжести опору.

Земский, Вершинин, Митяй… Все эти нити запутались, уводя в сторону от бандитской резни к какой-то твари, как будто убивающей по чьему-то приказу неугодных свидетелей. Мысли путались, сползая к одному: нужно найти тот чертов детектор. В конце концов, это единственный ключ к разгадке.

Он откинулся на ящике, уставившись в закопченный потолок. Сознание поплыло, границы между реальностью и кошмаром начали стираться. Ему почудилось, что из тени за бочкой на него смотрит чье-то неподвижное лицо в противогазе. Женское. Оттуда послышалось хриплое, натужное посвистывание. Существо, двигаясь неестественными, скользящими рывками, направилось к сталкеру. Оно протянуло к Сороке худую, восковую руку. Где-то за спиной эхом звучал головы Тунца:

– Старуха-призрак. Слышал? Уже как месяц у Периметра ее видят. Все ждет кого-то…

Ледяные пальцы почти коснулись лица сталкера.

«Потеряла она в Зоне кого-то. Ждет».

Последним, что Сорока ощутил, был противный густой вкус горечи на языке и холод металла в ладони.

Отдаленный голос Тунца сорвался на крик:

– Ждет, Сорокин… Ждет!

Очнулся сталкер от резкого толчка в плечо, но сознание возвращалось медленно, будто продираясь сквозь густую липкую вату. В глазах стояла мутная пелена, и первое, что он осознал, – в ангаре было почти темно. Тусклый, умирающий свет из бочки отбрасывал на стены пляшущие уродливые тени. Снаружи, в проеме, где когда-то были ворота, висела густая сизая мгла – сумерки плавно переходили в ночь. Тело ломило, как после сильной лихорадки: каждый мускул отзывался тупой, выворачивающей болью. Особенно бок – там, где он с силой, сам того не ведая, ударился о край люка, выбираясь из Черной крепости. Теперь там ныло и горело огнем, а спина затекла от неудобной позы на ящиках.

– Эй, Сорока, спишь? Проснись! – Над ним сидел Неумеха.

Сталкер попытался сесть, и в тот момент краем затуманенного глаза заметил черную высокую тень, застывшую за спиной Неумехи. Ту самую, из кошмара. Он дернулся, инстинктивно рванув голову вверх,