Чужое железо - Александр Фрост

Городской вещевой рынок на Заводской закрывался в шесть, и в половине седьмого там оставались только те, кто убирал.

Уборщица Тоня нашла его в двадцать минут восьмого, за железным рядом, между пустыми поддонами и стеной склада, там, где летом растёт лебеда и куда никто не ходит.

Она не стала кричать. Она сходила к сторожу, сказала «там человек лежит», и сторож, шестидесятилетний Никодимыч, пошёл смотреть с фонарём, хотя было ещё светло.

— Ну человек, — сказал он. — Мёртвый.

— Я и говорю.

— Ты чего не позвонила?

— А я номер забыла, — сказала Тоня. — Я в шоке.

Никодимыч позвонил сам.

Астахов приехал в двадцать один десять, когда над рынком уже висел тот августовский свет, при котором тени длинные, а воздух — как тёплая вода.

— Мужчина, — сказал Гринько, поднимаясь с корточек. — На вид пятьдесят — пятьдесят пять. Смерть наступила часов десять — двенадцать назад, то есть примерно между семью и девятью утра.

— Днём? На рынке?

— Здесь? — Гринько обвёл рукой заваленный поддонами закуток. — Тут можно неделю пролежать. С той стороны склад без окон, с этой — забор.

Астахов присел.

Мужчина лежал на боку, в рабочей куртке и в кепке, которая откатилась в лебеду. Обычное лицо, обветренное, с недельной щетиной. Рядом валялась брезентовая сумка, из которой высыпались гвозди.

— Причина?

Гринько выпрямился и посмотрел на него.

— Вот теперь слушайте внимательно, — сказал он. — Проникающее ранение. Орудие узкое. Трёхгранное.

Астахов не пошевелился.

— Гранёное, узкое, длиной в ладонь, — сказал Гринько, глядя ему в лицо. — Я это уже говорил однажды. Третьего февраля, в промзоне на Литейном шоссе, над мужчиной в чужой куртке.

— Я помню.

— Я тоже помню, — сказал эксперт. — И я помню, чем то дело кончилось: орудие изъяли из машины гражданина Дороша, гражданин Дорош признался, дело ушло прокурору, орудие лежит в вещдоках.

— Лежит, — сказал Астахов.

— Я утром проверю, — сказал Гринько. — Не потому, что сомневаюсь. Потому что я аккуратный.

Он проверил. Лежало.

Лида Ковач работала у стены.

— Миш, тут интересно, — сказала она. — Смотри под ноги, не затопчи. Вот здесь он стоял. Вот здесь второй.

— Второй?

— Второй, — сказала Лида. — След неполный, кроссовок сорок третьего, подошва изношенная. И вот тут ещё. — Она показала на утоптанную землю у поддона. — Он тут стоял долго. Топтался. Минут двадцать, может, полчаса.

— Ждал.

— Ждал, — согласилась Лида. — И курил, но окурки унёс. Я нашла две крошки табака и пепел.

Астахов обошёл закуток по кругу.

Отсюда, из-за поддонов, был виден весь железный ряд: раскладные столы, ящики с гвоздями, лоток с ключами.

И третий ряд.

Он стоял и смотрел на третий ряд минуты две.

Стол Пашки убрали ещё в марте.

Личность установили к обеду следующего дня, и установили легко.

Хвощин Аркадий Матвеевич, пятидесяти четырёх лет, торговец скобянкой, арендовал место в шестом ряду восемь лет. Проживал: улица Литейная, 22, комната в общежитии.

— Опознали двое, — доложил Шмелёв. — Соседи по ряду. Говорят: тихий, безотказный, торгует гвоздями и замками, покупателей не обвешивает, что для рынка примерно как святость.

— Родственники?

— Ни одного. — Шмелёв полистал. — Ни жены, ни детей, ни братьев. В общежитии живёт двадцать два года, комендант говорит: платит вовремя, к нему никто не ходит.

— Враги?

— Смеёшься? Он гвоздями торговал.

Астахов взял карточку.

— Кто наследует место?

— Никто. Аренда прекращается. — Шмелёв пожал плечами. — Мишань, я с утра думаю: за что человека убивают на рынке в семь утра? За кассу. Касса цела, у него в кармане шесть тысяч. За место. Место копеечное. За долг. Долгов нет, я проверил, он даже кредит не брал ни разу в жизни.

— Совсем ни разу?

— Совсем. — Шмелёв поднял голову. — И вот это как раз странно. Пятьдесят четыре года мужику. Ни кредита, ни ипотеки, ни машины, ни штрафа, ни привода. Он вообще нигде не оставил следа, кроме аренды и общежития.

Астахов долго молчал.

— Костя. Паспорт где?

— В деле. — Шмелёв достал пакет. — Обычный, старого образца, выдан в тысяча девятьсот семьдесят девятом, потом менян в две тысячи втором по возрасту.

— Кем выдан?

Шмелёв прочитал.

— Отделом внутренних дел Заозёрского района, — сказал он. — Это область, туда четыре часа ехать. Посёлок Заозёрье.

Комнату Хвощина в общежитии на Литейной осматривали в среду.

Она была маленькая, чистая и пустая так, как бывают пусты комнаты людей, которые ничего не покупают.

Койка, застеленная по-солдатски. Тумбочка. Электрочайник. На подоконнике — три стеклянные банки с гвоздями, рассортированными по размеру.

В шкафу висели двое брюк и три рубашки.

— Ни одной фотографии, — сказала Лида, проходя вдоль стены. — Миш, ты понимаешь? Пятьдесят четыре года мужику, и ни одной фотографии. Ни его, ни чужой.

— Документы?

— В тумбочке. Паспорт, полис, трудовая. — Она подняла пакет. — Трудовая начата в восемьдесят третьем. Первая запись — Заозёрская мебельная фабрика, столяр.

Астахов открыл тумбочку сам.

Под трудовой лежала жестяная коробка из-под чая.

Он открыл её.

Внутри лежали шесть медных заготовок — потемневших, со сточенным с одного края краем, точно таких же, как две, которые он с мая носил во внутреннем кармане.

Астахов очень аккуратно закрыл коробку.

— Что там? — спросила Лида.

— Мелочь, — сказал он. — Старая.

Он записал её в опись как «изделия из металла, 6 шт.» и в тот же вечер, оформив изъятие по всем правилам, поставил коробку на полку в подвале на Тополиной, рядом с дедовой жестянкой, и стоял перед ней минут десять.

Шесть штук.

Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой, восемь лет стоял в шестом ряду и клал под порог откуп.

Что бы это ни значило, это значило одно: он знал.

— У нас три версии, — сказал Астахов Гурьеву в четверг. — Первая: конфликт на рынке, не выявлен. Вторая: случайное нападение, но ничего не взято. Третья: убийца пришёл конкретно к нему и ждал полчаса.

— Третья, — сказал Гурьев не задумываясь. — Он ждал в закутке, куда не ходят. Он знал,