Чужое железо - Александр Фрост

— Ну наконец-то, — сказал он.

— Пётр Никодимович.

— Я уж думал, никого не осталось. — Сторож открыл глаза. — Я в апреле в Слободу ездил, к дому вашему. Постоял у калитки и ушёл. Замок висит, трава по пояс. Я решил — всё, кончился род.

— Не кончился.

— Вижу, — сказал Никодимыч. Он посмотрел на Астахова внимательно, снизу вверх. — Вы который? Егора Кузьмича внук?

— Внук.

— А который? Их двое было.

— Я старший. Пашка — двоюродный.

— Пашку знаю, — сказал сторож, и лицо у него закаменело. — Пашка тут стоял полгода в третьем ряду.

Астахов не пошевелился.

— Расскажите, — сказал он.

Никодимыч встал, налил в чайник воды из бутыли, поставил на плитку и только потом заговорил.

— Нас тут было немного, — сказал он. — Тихих. Вы знаете это слово?

— Знаю.

— Ну вот. Тихие. Мы не лезем, нас не трогают. — Он сел обратно. — Хвощ гвоздями торговал. Зинаида Львовна в аптеке. Оля в филармонии, пальто принимала. Юра двор метёт. Аркаша на скорой. И я вот тут сижу с семьдесят восьмого года, сторожу этот рынок, когда его ещё колхозным звали.

— Вы все знакомы?

— Не то что знакомы. — Никодимыч подумал. — Мы друг друга видим. Как вы, наверное. Встретились на улице, кивнули и разошлись. У нас не принято собираться, это опасно.

— Почему?

— А потому и опасно, — сказал он, — что теперь троих нету.

Чайник зашумел.

— Пётр Никодимович. Кто вас может знать по списку?

Сторож долго молчал.

— Список у нас не пишут, — сказал он. — Никогда. Ни мы, ни ваши. Егор Кузьмич и тот не писал — он в книгу писал породу, а не адреса. Я его спрашивал однажды: Кузьмич, а чего ты нас не переписываешь? Он сказал: перепишу — и кто-нибудь найдёт.

— И всё-таки кто-то нашёл.

— Кто-то нашёл, — сказал Никодимыч.

Он снял чайник с плитки.

— Я вам одну вещь скажу, — проговорил он, наливая. — Я семьдесят лет тут живу. Нас за это время убивали трижды. В тридцать восьмом — не буду рассказывать. В шестьдесят первом — по глупости, деревенские. И вот сейчас.

— Чем отличается сейчас?

— Тем, что раньше нас брали за то, что мы попались на глаза, — сказал сторож. — А сейчас нас берут по одному. Тихо, по адресам, без крика. Хвоща — за поддонами. Зину — прямо из кухни, у неё чай стоял. Так, товарищ майор, случайно не бывает.

Он подвинул Астахову кружку.

— Кто-то ходит со списком, — сказал он. — И этот кто-то, я думаю, взял его у вашей родни.

Пашка пришёл сам, в воскресенье, в девять вечера.

Он не звонил и не предупреждал. Он просто стоял во дворе на Восьмой Заводской, у детской площадки, с рюкзаком у ног, и курил, и было видно, что стоит он тут не первый час.

— Здорово, брат.

— Здравствуй.

Тётя Люба, сидевшая на лавочке у второго подъезда, посмотрела на них с профессиональным интересом.

— Миш, это кто?

— Родственник.

— Ой, а похож! — обрадовалась тётя Люба. — Вот прям одно лицо.

Пашка посмотрел на неё, потом на брата.

— Вообще ни разу, — сказал он.

— Ну как же ни разу. Глаза!

— Тёть Люб, — сказал Астахов. — Мы пойдём.

— Идите, идите. — Она устроилась удобнее. — Я тут посижу.

Они поднялись. Астахов поставил чайник, Пашка сел на табурет у окна и осмотрел кухню.

— Бедно живёшь.

— Как есть.

— Я думал, у майоров лучше. — Пашка потёр лицо ладонями. — Ладно. Я, брат, приехал сдаваться.

Он рассказывал сорок минут, и Астахов не перебил его ни разу.

— Он пришёл в январе, — сказал Пашка. — Числа двадцатого. Мужик лет сорока пяти, инженер, руки чистые, куртка приличная. Встал у стола и полчаса смотрел, как я торгую. Потом дождался, когда никого, и говорит: мне сказали, вы разбираетесь.

— Кто сказал?

— А кто им всем говорит. — Пашка махнул рукой. — Соседка, тётка с рынка, кто-то из тех, кому я помог. Слухом земля.

— Дальше.

— Дальше он рассказал про жену. — Пашка смотрел в стол. — У него жена умерла в декабре. Сорок два года. Легла в больницу с обычным, а через три недели её не стало. Диагноз он мне назвал, я не запомнил, я в этом ничего не понимаю.

— И?

— И он сказал: последний месяц к ней ходил один и тот же санитар. Не по делу. Просто заходил, постоит, руку положит — и уйдёт.

Астахов очень медленно поставил чашку.

— Он сказал: жене после этого становилось легче, — продолжал Пашка. — И она сама говорила: Витя, вот он придёт — и не болит. А потом она умерла. И он себе это сложил.

— Как сложил?

— А как это складывают, брат? — Пашка поднял глаза. — Он решил, что тот из неё тянул. Что он ходил и по капле забирал, и потому ей делалось легче, а потом стало нечего забирать.

В кухне гудел холодильник.

— И что ты ему сказал? — спросил Астахов.

Пашка молчал долго.

— Я сказал, что такие есть, — проговорил он. — Что они называются больничными жильцами и что они кормятся чужой болью.

— Это правда.

— Это правда, — сказал Пашка. — Я ему сказал правду, брат. Только я ему не сказал второй половины, потому что сам её не знал. Что они берут только ту боль, которая и так есть. Что они прибавить не могут. Что в книге про них написано «безвреден».

Он положил руки на стол.

— У меня нет книги, — сказал он. — Я тебе в марте это говорил, и ты решил, что я жалуюсь. А я объяснял.

— Ты продал ему железо.

— Я продал ему железо, — сказал Пашка. — Три штуки. За девять тысяч. И объяснил, как. И сказал, по каким признакам искать: что они всегда при больнице, что они не стареют, что у них документы всегда с какого-нибудь погорелого архива.

Астахов встал и подошёл к окну.

Во дворе тётя Люба