Чужое железо - Александр Фрост

— Как сузил?

— По жене, — сказал Шмелёв. — Я взял умерших женщин сорока — сорока пяти лет по Второй городской за декабрь. Их четыре. У одной муж — инженер сорока четырёх лет.

Астахов взял листы.

— Что по нему?

— Ничего, — сказал Шмелёв. — Совсем ничего, Мишань, и это самое поганое. Не судим, не привлекался, характеристики отличные, двадцать лет на одном месте, четыре благодарности. Соседи говорят: тихий, вежливый, зимой чистил снег у подъезда для всех.

— На работе?

— На работе с января в отпуске за свой счёт. — Шмелёв поднял голову. — Взял три месяца, потом продлил. Формально числится, фактически не появляется с февраля.

— Живёт на что?

— Продал машину в марте. Продал гараж в мае. — Шмелёв положил распечатку. — Он распродаётся, Мишань. Человек распродаёт имущество и не работает восемь месяцев.

Астахов встал.

— Костя. Мне нужно наблюдение.

— На каком основании? — сказал Шмелёв, и это был не отказ, а вопрос профессионала. — У нас на него что? Слова твоего двоюродного брата, которого нет ни в одном протоколе?

Астахов остановился.

Это была правда, и она была неприятной.

Пашка не мог быть свидетелем. Пашка мог сказать всё это только в кухне на Восьмой Заводской и нигде больше — потому что за этими словами немедленно пошёл бы вопрос, что он продавал и зачем, и потому что вслед за первым вопросом пошли бы все остальные.

— Оформим иначе, — сказал Астахов. — Оперативная информация о лице, интересовавшемся жертвой. Проверка по сообщению.

— Опять «оперативная информация», — сказал Шмелёв.

— Опять.

Шмелёв посмотрел на него.

— Мишань, — сказал он. — Ты знаешь, сколько раз за год ты это писал?

— Четыре.

— Пять, — сказал Шмелёв. — Я считаю. Я не в упрёк, я просто считаю, потому что я под этим подписываюсь вторым.

Он собрал бумаги.

— Ладно, — сказал он. — Наблюдение так наблюдение. Только я тебе сразу говорю: если он восемь месяцев ходит по городу и ищет, то он уже нашёл, и мы опаздываем.

К Ильчукам он заехал в конце августа, на пятнадцать минут.

Ксюша уходила в школу через неделю и была этим оскорблена до глубины души.

— Мне четырнадцать, — сообщила она Астахову с порога. — Я уже взрослая. А меня в девятый класс.

— Тяжело.

— Вы издеваетесь?

— Нет, — сказал Астахов. — Я в девятом классе был два раза несчастен и один раз счастлив, и я помню все три раза.

Ксюша посмотрела на него подозрительно и ушла.

Ильчук вышел из комнаты с отвёрткой.

— Розетка, — объяснил он. — В её комнате. Она хочет, чтобы у кровати.

— Как август?

— Нормально, — сказал Ильчук. — Один раз плохо. Двенадцатого.

Астахов внимательно посмотрел на него.

— Что было двенадцатого?

— Я узнал, что в городе кого-то убили на рынке, — сказал Ильчук. — Прочитал в новостях и весь день ходил дурной. Потом понял почему.

— Почему?

Ильчук подбросил отвёртку в ладони.

— Потому что подумал: а если бы тогда, в феврале, вы решили иначе, — сказал он, — то в апреле про меня написали бы то же самое, и никто бы не спросил, кто я был.

Он ушёл в комнату, где его ждала розетка.

Астахов постоял в прихожей.

На четвёртом крючке висела чужая ветровка — гостевая, чья-то подружкина, оставленная, судя по всему, с вечера.

Наблюдение за Крайновым поставили в среду и сняли в четверг, потому что наблюдать было не за кем.

Квартира сорок семь на Кедрина, 22 стояла пустая. Соседи не видели хозяина с июля. Почтовый ящик был забит. Свет не горел ни разу за двое суток.

— Он не живёт дома, — сказал Шмелёв. — Он где-то ещё.

— Гараж продан?

— Продан в мае. Я говорил с покупателем — тот божится, что забрал пустой.

— Дача?

— Нет дачи.

— Родители?

— Мать в Волоцке, восемьдесят лет, в интернате, — сказал Шмелёв. — Он к ней ездит раз в месяц. Последний раз был третьего августа.

Астахов подвинул к себе карту города.

— Костя, смотри. Хвощин — рынок на Заводской, убит двенадцатого августа утром. Дорофеева — аптека на Стеклова, пропала четвёртого августа. Рябинина — филармония, пропала двадцать шестого июля.

— И?

— Двадцать шестое июля, четвёртое августа, двенадцатое августа, — сказал Астахов. — Восемь дней, восемь дней.

Шмелёв присвистнул.

— Тогда двадцатое.

— Двадцатое, — сказал Астахов. — Сегодня восемнадцатое.

Оставшихся Астахов обходил сам, за два дня, без Шмелёва.

Гаврилюк Игорь Тарасович, оператор котельной на Литейной, выслушал его молча, кивнул и сказал:

— Я запрусь. У меня там дверь железная, я её сам варил в восемьдесят шестом.

— Игорь Тарасович, вам лучше уехать.

— У меня котёл, — сказал Гаврилюк. — Сентябрь на носу, отопление пускать. Кто пустит?

Стельмах Юрий Данилович, дворник ЖЭУ-4, отреагировал иначе. Он поставил метлу, посмотрел на Астахова долгим взглядом и спросил:

— Астаховых внук?

— Внук.

— Тогда я вот что скажу, — сказал Стельмах. — Я в этом городе с шестьдесят третьего. Я тут пережил три раза, когда за нами ходили. Знаете, чем это всегда кончалось?

— Чем?

— Тем, что кто-то из своих же и наводил, — сказал дворник. — Всегда. Не бывает, чтоб человек сам догадался. Человек так не умеет, у него глаз не тот. Ищите того, кто рассказал.

Он взял метлу.

— И не переживайте вы за меня, — добавил он. — Я двор мету с четырёх утра, тут в это время бабки уже сидят. При бабках не убивают.

Мезенцеву Аллу Борисовну, санитарку Второй городской, Астахов нашёл по телефону — она отдыхала у сестры в Волоцке и собиралась возвращаться первого сентября.

Он посоветовал ей задержаться до пятнадцатого.

— А что случилось? — спросила она.

Астахов помолчал.

— В городе неспокойно, — сказал он.

— Ох, — сказала Мезенцева. — Опять?

Она сказала это так, как говорят про погоду в местности, где погода всегда плохая, и Астахов долго потом об этом думал.

Гурьев выслушал его в