Чужое железо - Александр Фрост

— Хвощин туда ходил каждое утро, — сказал Астахов. — Курить. Соседи по ряду подтверждают: приезжает в шесть сорок, разгружает, потом уходит за поддоны на десять минут.

— Значит, за ним смотрели.

— Значит, за ним смотрели, — согласился Астахов.

Гурьев побарабанил пальцами.

— Орудие?

— Не найдено. Трёхгранное, узкое.

— Как в феврале?

Астахов посмотрел на него.

— Валерий Тимофеевич, вы читали дело по промзоне?

— Я все твои дела читаю, — сказал Гурьев. — Год до пенсии, майор, мне больше делать нечего. — Он сцепил пальцы. — Так вот, я скажу тебе вещь, которую ты не хочешь слышать. Если у меня по городу за полгода два трупа от одинакового редкого орудия, а по первому сидит человек, который признался, — то у меня либо два разных дела с совпадением, либо в феврале сел не тот.

— В феврале сел тот, — сказал Астахов. — Там билинг, признание, экспертиза и куртка с нашивкой.

— Тогда что?

— Тогда таких орудий больше одного, — сказал Астахов.

Гурьев смотрел на него.

— И сколько их?

Астахов подумал про деревянный ящик с отделениями, где лежало девять штук, и про Пашку, который в марте сказал: «мне от отца досталось семьдесят три, осталось сорок с чем-то».

— Не знаю, — сказал он. — Много.

Литвина Астахов нашёл в понедельник, во дворе дома восемнадцать по Полевой.

Дворник домётывал вдоль газона и, увидев его, поставил метлу.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Опять кто-то? — спросил Литвин без всякого выражения.

— Опять.

Они сели на ту же лавочку, где сидели в конце июня. Август кончался, тополя уже начинали сыпать, и на асфальте лежал первый жёлтый лист, который Литвин тут же машинально подгрёб ногой.

— Гордей Никитич, я приехал спросить одну вещь, и она вам покажется странной даже на фоне всего.

— Меня трудно удивить.

— Двенадцатого августа на вещевом рынке убили человека. Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой.

Литвин кивнул.

— Читал в «Вестнике».

— Вы бывали на этом рынке?

— Раз в месяц, — сказал Литвин. — Мне метлу вязать, черенки покупаю. И перчатки.

— У кого?

— Так у него и покупал, — сказал дворник. — У Аркадия Матвеевича. Он в шестом ряду стоял.

Астахов помолчал.

— И от него тянуло?

Литвин посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Никогда.

— Он был убит. Вы такого и не чуете.

— Не чую, — согласился Литвин. — Но я вам, товарищ майор, скажу другое, раз уж вы спрашиваете. Я его пятнадцать лет знал в лицо. Я к нему пятнадцать лет подходил за черенками. И я ни разу от него ничего не чуял — ни хорошего, ни плохого, ни болезни, ни здоровья.

— И что это значит?

— То же, что с вами, — сказал Литвин. — Пусто.

Он поставил локти на колени.

— Я вам в июне сказал: вы третий, кого я не слышу. Так вот я, наверное, соврал.

— Как соврал?

— Не соврал, а не подумал, — сказал Литвин. — Я вам считал только людей, которых знаю близко. А если считать всех, кого я за жизнь встретил и не услышал, — их наберётся десятка два.

Астахов сидел очень тихо.

— Опишите их.

— Да не опишешь. — Литвин потёр щёку. — Они разные. Гардеробщица в филармонии, я туда с внучкой соседкиной ходил. Мужик из котельной на Литейной, я к нему за трубой ходил. Санитарка в больнице, я лежал в шестнадцатом с ногой. Ну и вот Аркадий Матвеевич.

Он поднял голову.

— И знаете что? — сказал он. — Они все хорошие.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Литвин. — Я сорок лет хожу и слушаю. Я вам скажу как есть: люди по большей части ничего, а по краям всякие. А вот эти, которых я не слышу, — они все хорошие. Ни одного дурного за сорок лет. Гардеробщица пальто подаст и улыбнётся. Аркадий Матвеевич мне черенок бесплатно отдал, когда я деньги забыл.

Он помолчал.

— Я об этом думал, — сказал он. — Я думал: может, я их не слышу как раз потому, что они хорошие? А потом решил: нет. Хорошие тоже умирают, и я их слышу.

Астахов достал блокнот.

— Гордей Никитич. Мне нужны все, кого вы можете вспомнить.

— Зачем?

— Затем, — сказал Астахов, — что кто-то, кажется, слышит их лучше меня.

Заозёрье Шмелёв пробил за полдня и пришёл с распечаткой, которую держал двумя пальцами, как держат неприятную находку.

— Значит, так, — сказал он. — Посёлок Заозёрье, Заозёрский район. Население на сегодня — четыреста двенадцать человек. Мебельная фабрика закрыта в девяносто третьем. Отдел внутренних дел расформирован в две тысячи первом, функции переданы в райцентр.

— Архив?

— Вот. — Шмелёв поднял палец. — Архив паспортного стола сгорел. В феврале две тысячи третьего. Пожар, короткое замыкание, акт есть, я его нашёл.

Астахов положил ручку.

— То есть паспорта, выданные в Заозёрье до две тысячи третьего, ничем не подтверждаются.

— Ничем, — сказал Шмелёв. — Дальше. Я взял базу и посмотрел, сколько сейчас в Северодольске живёт людей с первичным паспортом Заозёрского ОВД.

— Сколько?

— Двадцать шесть, — сказал Шмелёв. — Двадцать шесть человек, Мишань. Из них восемнадцать — нормальные, я их проверил за два часа: приехали в девяностых, работают, дети, кредиты, штрафы, всё как у людей.

— А восемь?

— А восемь — вот. — Он выложил на стол лист. — Восемь человек без единого следа. Ни детей, ни браков, ни кредитов, ни машин, ни штрафов. Все живут в городе двадцать и больше лет, все работают на одном месте, все на низовых должностях, все одинокие.

Астахов взял лист.

«1. Хвощин Аркадий Матвеевич, 1971 г. р., торговец. — УБИТ 12.08. 2. Дорофеева Зинаида Львовна, 1966 г. р., фармацевт, аптека №14, Стеклова, 31. 3. Никодимов Пётр Никодимович, 1963 г. р., сторож вещевого рынка. 4. Кислицын Аркадий Матвеевич, 1974 г. р., фельдшер, 3 п/с. 5. Гаврилюк Игорь Тарасович, 1969 г. р., оператор котельной. 6. Рябинина Ольга Ильинична, 1972 г. р., гардеробщица, филармония. 7. Стельмах Юрий Данилович, 1965 г. р., дворник, ЖЭУ-4. 8. Мезенцева Алла Борисовна, 1970 г.