Чужое железо - Александр Фрост

— Про архивы ты откуда знаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— От отца, — сказал Пашка. — Он говорил: если хочешь найти тихого — смотри, откуда паспорт. Они все берут паспорта в местах, где нечего проверять. Так делали и до войны, и после.

— И ты это сказал человеку, который пришёл мстить.

— Сказал.

— Пашка.

— Я знаю! — Он ударил ладонью по столу, не сильно, и тут же убрал руку. — Я знаю, брат. Я поэтому и уехал в марте. Не от тебя, не от твоих разговоров, а потому, что я в феврале прочитал в газете про Ильчука и понял, что второй раз за зиму продал железо человеку, которому нельзя.

— И где ты был полгода?

— В Волоцке. У тётки. — Пашка усмехнулся криво. — Пол пилил на даче. Знаешь, как хорошо не думать, когда пилишь пол?

— А сейчас?

— А сейчас я приехал в четверг, — сказал он. — Пришёл на рынок за вещами, я там у Никодимыча коробку оставил. И Никодимыч мне сказал, что Хвоща убили. И как убили.

Он поднял голову.

— Я его знал, брат, — сказал Пашка. — Хвоща. Мы полгода в соседних рядах стояли. Он мне зимой чай носил, у него был термос, а у меня нет. Он мне ни разу ничего не сказал про то, кто он. И я, дурак, не понял.

В подвал он привёл Пашку в понедельник вечером.

Он думал об этом три дня и все три дня находил причины не делать, и все причины были разумные.

Потом он вспомнил дедову приписку про то, что ключ дают не всякому, а железо раздали, и поехал за братом на съёмную комнату в Литейный переулок.

— Ты серьёзно? — сказал Пашка в машине.

— Серьёзно.

— Брат, ты подумай. Ты меня туда пустишь, а я, знаешь, человек ненадёжный. Я тебе за два года дважды продал не тому.

— Знаю.

— И всё равно?

— И всё равно, — сказал Астахов.

Он открыл калитку, потом дом, потом отодвинул левый стеллаж и вставил ключ в дверцу за фальшивой стеной.

Пашка стоял позади и молчал.

Замок пошёл с тем тяжёлым звуком, с каким проворачивается механизм, сделанный тогда, когда железо ещё берегли.

— Иди, — сказал Астахов.

Пашка спустился по кирпичной лестнице и остановился внизу.

Он стоял, наверное, минуту.

Потом пошёл вдоль стеллажей — медленно, читая корешки, и не касаясь ничего, и в какой-то момент Астахов увидел, что брат идёт, заложив руки за спину, как ходят в музее.

— Тут можно трогать, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Пашка. — Я не хочу.

Он дошёл до подставки, на которой лежала «Книга родов и обличий», и остановился.

— Это она?

— Это она.

Пашка постоял.

— Открой мне, — сказал он.

— Сам открой.

— Не могу, — сказал Пашка просто. — Ты не понимаешь, брат. Я про неё с шести лет знаю. Отец говорил: вот вырастешь, поедем к деду, он тебе покажет книгу. А потом отец разбился, и мне никто ничего не показал, и я двадцать четыре года думаю про эту книгу каждый месяц.

Астахов подошёл и открыл её сам.

Наугад — так, как открывают книгу, которую собираются читать долго.

Страница пришлась на сто сорок первый лист, на статью про подменного.

Пашка наклонился и стал читать.

Читал он медленно, шевеля губами на длинных словах, и на середине остановился.

— Тут написано «опасен при условии», — сказал он.

— Написано.

— А ниже написано, какое условие.

— Написано.

Пашка выпрямился.

— Я ему этого не сказал, — проговорил он. — Ильчуку. Я ему сказал: там пусто, тебе к врачу. Если бы у меня была эта страница, я бы ему сказал другое.

— Ты бы сказал ему, что в его доме живёт подменный и что его надо истреблять, — сказал Астахов. — И он бы пошёл истреблять, и всё кончилось бы так же или хуже.

— Может быть.

— Не «может быть». — Астахов закрыл книгу. — Паш, я про это думал полгода. Не в книге дело. Книга — это девятьсот лет наблюдений, и в ней на каждой странице внизу стоит одно слово, и вот из-за этого слова к нам и приходят.

— Из-за приговора.

— Из-за приговора, — сказал Астахов. — Крайнов пришёл к тебе не за знанием. Он пришёл за разрешением. Ты ему его выдал за девять тысяч, а мог бы за так, и результат был бы тот же.

Пашка сел на ящик с железом.

— Что ты хочешь, чтобы я делал? — спросил он.

— Три вещи, — сказал Астахов. — Первое: ты больше ничего не продаёшь. Никогда, никому, ни за какие деньги.

— Мне жить на что?

— Второе, — сказал Астахов, не отвечая. — Ты приносишь сюда всё железо, которое у тебя осталось. Все сорок с чем-то штук. Оно будет лежать здесь.

— А третье?

— А третье — ты приходишь сюда читать, — сказал Астахов. — Не когда я позову. Когда захочешь. Я тебе сделаю ключ.

Пашка поднял голову.

— Ты мне сделаешь ключ, — повторил он.

— Сделаю.

— Брат, ты вообще соображаешь? Я на рынке торговал заклёпками нашего рода. Я двум людям продал смерть, одному свою, другому чужую. Ты мне ключ?

— Дед не дал тебе ключ, когда тебе было четырнадцать, — сказал Астахов. — И вот что из этого вышло. Я не собираюсь повторять за дедом.

Пашка сидел на ящике и молчал.

— А на что жить, ты не ответил, — сказал он наконец.

— Пойдёшь работать, — сказал Астахов. — В ЖЭУ-четыре нужен второй дворник, я вчера смотрел. Двор на Полевой большой, Стельмах один не тянет.

Пашка посмотрел на него и вдруг засмеялся — сипло, невесело, но по-настоящему.

— Дворником, — сказал он. — Тридцать шесть лет, высшее незаконченное, дворником.

— У них там хороший коллектив, — сказал Астахов.

Крайнов Виктор Леонидович, сорока четырёх лет, инженер-теплотехник проектного института «Северодольскпроект», проживал: улица Кедрина, 22, квартира 47.

Жена — Крайнова Елена Сергеевна, сорока двух лет, умерла девятнадцатого декабря прошлого года во Второй городской больнице.

Детей нет.

— Пашка описал его точно, — сказал