Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

Его нашли в шесть утра, в сквере за вокзалом, где стоят четыре скамейки и куда выходят курить те, кто ждёт пересадки.

Нашёл дворник привокзальной территории — не Литвин, чужой участок, — и вызвал наряд, и наряд вызвал следственно-оперативную группу, и в семь пятнадцать Астахов уже стоял у ограды.

— Май, — сказал Гринько вместо приветствия. Он был без куртки, в одном халате, и это означало, что тепло наконец пришло всерьёз. — Астахов, я вас поздравляю: первый труп в этом году, над которым я не мёрзну.

— Что имеем?

— Имеем мужчину преклонных лет. Семьдесят — семьдесят пять. — Гринько присел. — Смерть наступила часов пять-шесть назад, то есть между часом и двумя ночи.

— Причина?

— Один удар в затылочную область, — сказал эксперт и, не поднимая головы, добавил: — Не спрашивайте.

— Я и не спрашиваю.

— Спрашиваете, — сказал Гринько. — У вас это на лице написано с прошлого октября. Отвечаю: предмет тупой, с широкой поверхностью, вроде камня или бутылки. Не трёхгранное. Обыкновенное.

Астахов обошёл скамейку.

Мужчина лежал у самого края газона, лицом вниз. Старый плащ, стоптанные ботинки, кепка отлетела в траву. Рядом валялась матерчатая сумка — вывернутая, пустая.

— Ограбление, — сказал Шмелёв, подходя. Он ходил уже без палки, но всё ещё чуть тяжелее ступал на левую. — Мишань, тут привокзалье. Тут за год девять разбоев и один труп в двадцать втором. Приехал дед, сел покурить, к нему подошли.

— Возможно.

— Не «возможно», а классика, — сказал Шмелёв. — Ты посмотри: сумку вывернули, карманы вывернули, кепку сбили.

Лида Ковач работала в траве.

— Документов нет, — сказала она. — Ни паспорта, ни пенсионного, ни билета. Из карманов всё выгребли.

— Что осталось?

— Носовой платок, — сказала Лида. — Наглаженный. И вот это.

Она подняла пакет.

В пакете лежал жестяной пузырёк с валидолом и наполовину съеденный бутерброд, завёрнутый в фольгу.

— Кто-то ему собирал в дорогу, — сказала Лида. — Так фольгу заворачивают, когда провожают.

Астахов присел у сумки.

Сумка была старая, брезентовая, с деревянными ручками — из тех, что делали в семидесятые и которые не изнашиваются. Внутри всё выгребли подчистую.

Он вывернул её до конца и провёл пальцем по шву.

В углу, в подкладке, была дыра — не прорезанная, а вытертая временем.

Астахов достал фонарь и посветил.

В подкладке, между слоями, лежала бумажка.

— Лида.

Она достала её пинцетом и расправила на пакете.

Это был железнодорожный билет.

Волоцк — Северодольск, плацкарт, вагон седьмой, место двадцать восьмое. Отправление вчера, восемнадцать сорок. Прибытие двадцать три пятьдесят два.

Фамилия пассажира: ГНАТЮК С. П.

— Ну вот, — сказал Шмелёв. — Уже легче.

— Он приехал в двадцать три пятьдесят две, — сказал Астахов. — А убили его между часом и двумя.

— И?

— И что он делал два часа на вокзале?

Слух пошёл в мае, и Астахов узнал об этом не от тихих, а от Пашки.

— Брат, — сказал тот в среду, отряхивая с жилета тополиный пух. — Ко мне на участке подходили.

— Кто?

— Женщина, — сказал Пашка. — Лет сорока. Спросила: вы правда Астахов? Я говорю: Астахов. Она говорит: а тот, который в полиции, вам кто?

Астахов положил ключи на стол.

— И что ты ответил?

— Что брат, — сказал Пашка. — А что мне было отвечать? Она бы всё равно узнала, у нас двор всё знает.

— Чего хотела?

— Ничего. Ушла. — Пашка сел на ящик. — Брат, за май это третья.

— Третья?

— Первая была в апреле, у калитки, ты с ней сидел два часа. Вторая на прошлой неделе подходила к Никодимычу на рынок и спрашивала, где вас найти. Он ей ничего не сказал.

— Почему?

— Потому что он старый и осторожный, — сказал Пашка. — Он мне потом позвонил и сказал: Паша, передай брату, что за ним ходят с вопросами.

Астахов сел в кресло.

Он думал об этом с апреля — с того вечера, когда у калитки на Тополиной стояла Оксана Дорош и говорила «я не сумасшедшая», а в сорока метрах, у оврага, стоял человек и смотрел.

— Паш. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал брат. — Это значит, что тебя стало видно.

— Это значит, что я нарушил условие.

Пашка помолчал.

— Какое?

— «Вы не учите новых. Вы не собираете», — сказал Астахов. — Он мне это сказал в мае прошлого года, в роще. Дословно.

— Ты никого не учишь.

— Я никого не учу, — согласился Астахов. — Я хожу к человеку в Ключи и говорю ему, куда положить одеяло. Я разговариваю со сторожем на рынке и с банщицей на Заводской. Я взял ключ и сделал второй тебе.

Он посмотрел на брата.

— Как ты думаешь, это считается?

— Я думаю, — сказал Пашка, — что если у них есть учёт, то у них есть и определение, и оно записано, и оно уж точно не спрашивает нас, что мы имели в виду.

Гнатюк Семён Петрович, семидесяти четырёх лет, проживал: город Волоцк, улица Кооперативная, дом одиннадцать.

Вдовец. Пенсионер. До две тысячи двенадцатого года работал мастером в железнодорожном депо.

Ближайшие родственники — племянница в Ключах, с которой он созванивался раз в месяц.

Запрос в Волоцк ушёл в десять утра, ответ пришёл к трём, и в ответе было сказано, что гражданин Гнатюк характеризуется положительно, в поле зрения полиции не попадал, проживал один, хозяйство вёл сам.

К четырём Шмелёв поднял камеры вокзала.

— Значит, так, — сказал он. — Поезд пришёл на шестой путь в двадцать три пятьдесят две, с опозданием на четыре минуты. Наш дед выходит из седьмого вагона в двадцать три пятьдесят семь. Вот он.

На экране пожилой мужчина в плаще спускался по ступенькам, держась за поручень, с сумкой на плече.

— Дальше он идёт в здание вокзала. Ноль ноль три — заходит в зал ожидания. Садится. И сидит.

— Сколько?

— Час сорок, — сказал Шмелёв. — Мишань, он сидит час сорок минут и ничего не делает. Не спит, не ест, не