Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

— И чего он ждал тринадцать лет?

— Он не ждал, — сказал Астахов. — Он не знал, кому отдать. У него не было адреса. Он знал только фамилию, которую слышал от брата, и город.

Ефим Кузьмич медленно снял ладонь с тетради.

— В марте он узнал, — сказал Астахов. — Не знаю как. Может, прочитал в газете, у нас в «Вестнике» за два года четыре раза мою фамилию печатали. И начал собираться.

— И собрал пять кило, — сказал Ефим.

— И собрал пять кило, — сказал Астахов. — И довёз до Северодольска. И два часа сидел в зале ожидания, ждал утра, чтобы идти к человеку, которого никогда не видел.

Он посмотрел на старика в жилете.

— Ефим Кузьмич, — сказал он. — Она моя. Не потому, что я так решил. Потому что он вёз её мне, и я её искал.

Ефим Кузьмич подвинул тетрадь через стол.

— Забирайте, — сказал он.

Астахов взял.

— И вот что, — сказал старик. — Вы спросили не то.

— Что я должен был спросить?

— Вы должны были спросить, где остальные четыре кило, — сказал Ефим Кузьмич. — Потому что я вам, молодой человек, отдал одну тетрадку. А их на этом вокзале в ночь на четырнадцатое мая было девять.

— Девять, — сказал Астахов.

— Девять, — подтвердил Ефим Кузьмич. — Я их видел все. Он с ними в зале сидел, сумка у него на коленях стояла, и он её один раз приоткрыл — посмотреть, на месте ли. Я мимо шёл.

— Вы можете описать?

— Общие тетради, — сказал старик. — Клеёнчатые. Восемь одинаковых, тёмные. Девятая другая, светлее и толще.

— Та, что у меня?

— Та, что у вас, из восьми, — сказал Ефим Кузьмич. — Девятой, светлой, у меня нет.

Астахов сидел на табурете в железной будке и очень медленно складывал.

Восемь тетрадей и одна другая. Из девяти в сумке осталась одна, и её выронил на пол зала ожидания бездомный парень по прозвищу Тюлень, и она стала потерянной, и потому досталась перроннику.

Остальные восемь забрали.

— Ефим Кузьмич. Вы видели, кто?

— Нет, — сказал старик. — Я на перроне был, я поезд принимал в час двадцать.

— А в сквере кто-нибудь ваш бывает?

— В сквере нет никого, — сказал Ефим. — Сквер не мой, там ограда кончается. Моё — до третьего фонаря.

Он посмотрел на Астахова.

— Но я вам вот что скажу, — проговорил он. — Я в ту ночь, часа в два, шёл с шестого пути в будку. И у выхода на площадь стояла женщина.

Астахов замер.

— Опишите.

— Не могу, — сказал Ефим Кузьмич просто. — Я, молодой человек, за сто двадцать восемь лет всякого повидал, и память у меня как у вокзала: я помню, кто в каком году терял перчатки. А её не помню.

— Совсем?

— Очки, — сказал старик. — Очки помню. И что стояла спокойно, как человек, который никуда не едет.

Он взял свою палку с гвоздём.

— И ещё, — сказал он. — Она у меня ничего не потеряла.

— И что это значит?

— Это значит, что она за собой смотрит, — сказал Ефим Кузьмич. — За сто двадцать восемь лет через этот вокзал прошло, я думаю, миллионов сорок человек. Все что-нибудь роняли. Все, молодой человек. Даже те, кто проходил один раз и торопился.

Он открыл дверь будки.

— А она стояла двадцать минут, — сказал он, — и не обронила ничего.

Кожухарь принял Астахова в конце мая, в том же кабинете, где год назад допрашивал его как лицо, в отношении которого проводится проверка.

— Ковтун, — сказал следователь без предисловий. — Что вы про него думаете?

— Он вор, — сказал Астахов. — Он не убийца.

— Основания?

— Рост. Механизм. И то, что он на четырёх допросах не изменил ни одной детали, кроме времени, а время он путает, потому что у него нет часов и он живёт без расписания третий год.

Кожухарь кивнул.

— Совпадает, — сказал он. — А теперь скажите мне вот что, Михаил Сергеевич. Вы неделю ходили по вокзалу. Зачем?

— Искал вещь.

— Какую?

— Тетрадь, — сказал Астахов. — Она была у покойного в сумке. Ковтун её обронил в зале ожидания.

— И нашли?

— Нашёл.

— Где?

Астахов помолчал ровно секунду.

— В бытовке путейцев, — сказал он. — Её подобрал слесарь по осмотру пути и положил к себе, потому что она валялась.

— Фамилия слесаря?

— Швец Ефим Кузьмич.

Кожухарь записал.

— Приобщать будете?

— Буду, — сказал Астахов. — Только я вас попрошу об одном.

— О чём?

— Не вызывайте Швеца, — сказал Астахов. — Возьмите тетрадь по протоколу изъятия у меня, я напишу рапорт о том, как она ко мне попала.

Кожухарь положил ручку.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я вам в декабре сказал, что умею не задавать вопросов. Я это подтверждаю. Но я вам сейчас всё-таки один задам, и вы решайте.

— Задавайте.

— Он человек?

Астахов посмотрел на него.

В кабинете было душно, за окном стоял конец мая, и на подоконнике у следователя цвела в горшке какая-то мелкая белая ерунда, которую он, судя по всему, поливал.

— Он слесарь по осмотру пути, — сказал Астахов. — Стаж — с семьдесят восьмого года. Характеризуется положительно.

Кожухарь смотрел на него ещё пару секунд.

Потом взял ручку и написал в бланке: «изъято у майора Астахова М. С., о чём составлен рапорт».

— Хорошо, — сказал он. — Не вызываю.

Тетрадь Астахов читал две ночи.

Она была заполнена наполовину — сто двенадцать листов из ста девяноста двух, — и начиналась записью от третьего января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Почерк был мелкий, ровный, армейский.

«Записываю с нового года по совету Е. К. Он говорит: пиши всё, даже то, что кажется мелочью, потому что мелочь потом окажется главным. Он пишет тридцать лет.

Итак. Волоцк, район, три посёлка и