Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

— На часы?

— Может, и на часы.

— Кому-то звонил?

— Телефона при нём не было, — сказал Шмелёв. — И, судя по племяннице, у него и не было никогда. Он ей на почту звонил, с городского.

Он промотал.

— Ноль сорок три, — сказал он. — Встаёт, выходит из зала.

Мужчина на экране шёл к выходу медленно, и на середине зала остановился, огляделся и снова пошёл.

— Он кого-то ищет, — сказал Астахов.

— Или боится.

— Или ищет.

— Ноль сорок семь — выходит на площадь, — сказал Шмелёв. — Дальше камер нет. У нас на привокзальной три камеры и все смотрят на стоянку такси.

— А сквер?

— А сквер за углом. — Шмелёв развёл руками. — Мёртвая зона, туда все и ходят.

Астахов смотрел в экран.

— Костя. Отмотай на зал ожидания.

Шмелёв отмотал.

— Смотри, куда он сел, — сказал Астахов. — Третий ряд, ближе к выходу на перрон. И повернулся так, чтобы видеть дверь с площади.

— И?

— Он ждал, — сказал Астахов. — Не поезда. Он ждал, что кто-то придёт.

Двадцать восьмое место в седьмом вагоне поезда Волоцк — Северодольск занимала в ту ночь проводница по фамилии Гейко, которую нашли на следующем рейсе, в Волоцке, и опросили по телефону.

— Дед? — сказала она. — Помню. Он у меня чаю просил три раза.

— Разговорчивый?

— Наоборот, — сказала проводница. — Молчал всю дорогу. Только один раз сказал странное.

— Что?

— Я иду по вагону, а он сидит и в окно смотрит. — Гейко помолчала, вспоминая. — Я говорю: дедушка, вы ложитесь, ночь. А он мне: рано ещё.

— И?

— И я говорю: чего рано, третий час. А он: мне до утра ждать, а утром я к человеку пойду.

Астахов писал.

— К какому человеку, не сказал?

— Не сказал, — сказала проводница. — Только сказал: «если он есть».

— Так и сказал?

— Так и сказал: «если он есть».

Астахов подчеркнул эту фразу дважды.

— Ольга Ивановна, а вещи у него какие были?

— Сумка одна, брезентовая. Тяжёлая.

— Тяжёлая?

— Я ему помогала на полку закинуть, — сказала Гейко. — Я думаю, кило пять-шесть. Я ещё пошутила: дедушка, вы что, кирпичи везёте?

— И что он ответил?

Проводница помолчала.

— Он сказал: книги, — проговорила она. — И засмеялся, а потом перестал.

Привокзальную среду отрабатывали неделю.

Это была самая скучная и самая надёжная часть работы, и Астахов знал, что она даст результат: у вокзала свой круг, все друг друга знают, и человек, который в ночь на четырнадцатое мая продавал или обменивал вещи, рано или поздно всплывёт.

Он всплыл на шестой день.

Скупщик с барахолки на Литейной по фамилии Ремез, которого Радченко знал десять лет и который трижды в год давал полезное в обмен на то, чтобы к нему не приходили, позвонил сам.

— Начальник, — сказал он. — Тут ко мне заходили. По вашей теме, я думаю.

— Кто?

— Не скажу кто, — сказал Ремез. — Я скажу что.

— Говори.

— Приносили плащ мужской, старый. Часы «Восток», не идут. Очки в футляре. И тетрадку.

Астахов сжал телефон.

— Какую тетрадку?

— Общую, — сказал Ремез. — Толстую. Я её не взял, кому она нужна.

— А остальное взял?

— Часы взял за триста, — сказал скупщик. — Плащ не взял, он в грязи.

— Ремез. Кто приносил?

— Начальник.

— Ремез, там труп.

Молчание в трубке продержалось четыре секунды.

— Я его не знаю, — сказал Ремез уже другим голосом. — Правда не знаю. Он не наш, он приезжий, ошивается тут с апреля. Молодой, лет двадцать пять. Худой, зубов нет справа. Все зовут Тюлень.

Тюленя взяли через два дня, в подвале расселённого дома на Литейной, где он жил с тремя такими же.

Он не убегал. Он вообще не понял сначала, зачем пришли.

Зовут — Ковтун Даниил Игоревич, двадцать четыре года, уроженец Волоцка, судимость одна, условная, за кражу.

Он давал показания четыре часа и на третьем часу заплакал.

— Я его не убивал, — сказал он в шестой раз.

— Даниил, у нас его часы. Из твоих рук.

— Часы я взял, — сказал Ковтун. — Я всё взял. Я не отпираюсь, я вам сразу сказал: взял. Я его не убивал.

— Расскажи ещё раз.

— Я в сквер пошёл спать, — сказал он. — Я там сплю, там скамейки. Прихожу — а он лежит.

— Во сколько?

— Ну... в третьем часу. Может, полтретьего.

— И что ты сделал?

Ковтун вытер лицо рукавом.

— Я подошёл, — сказал он. — Я думал, пьяный. Потрогал за плечо — не шевелится. Ну я и...

Он замолчал.

— Договаривай.

— Ну я и обшарил, — сказал он тихо. — Я знаю, что мразь. Я знаю. Но я, начальник, четвёртый месяц на улице.

— Что взял?

— Кошелёк. Там было тысяча двести и мелочь. Паспорт выкинул сразу, в урну на площади, я паспорта не беру. Часы. Очки. Плащ снял, потому что он в моём размере.

— А сумку?

— В сумке ничего не было, — сказал Ковтун.

Астахов подался вперёд.

— Как — ничего?

— Пусто, — сказал парень. — Я вывернул — пусто. Только тетрадка была.

— Где тетрадка?

— В сумке и была. Я её вытащил, посмотрел — тетрадка и тетрадка, кому она нужна. Я её с собой взял, я в неё курево заворачивал.

— Она у тебя?

— Была, — сказал Ковтун. — Я её потом на вокзале оставил.

Астахов очень медленно откинулся на стуле.

— Где именно?

— На вокзале, — сказал Ковтун. — Я там ночевал в зале, а утром меня погнали. Я вещи сгрёб, а тетрадка выпала, я не стал поднимать.

Гринько закончил по Гнатюку через две недели и вызвал Астахова к себе.

— Садитесь, — сказал он. — И приготовьтесь: сегодня всё скучно и всё сходится.

— Это хорошо?

— Это отвратительно, — сказал эксперт. — Я за два года привык, что вы мне носите загадки, и, честно скажу, начал получать от этого удовольствие. А тут