Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

Он подвинул заключение.

— Один удар, затылочная область, тупой твёрдый предмет с ограниченной поверхностью, вес предмета я оцениваю в килограмм-полтора. Смерть наступила в течение нескольких минут. Никаких повреждений на руках, никакой борьбы.

— Он не защищался.

— Он не успел, — сказал Гринько. — Удар сзади, сверху вниз.

Астахов поднял голову.

— Сверху вниз?

— Сверху вниз, — сказал Гринько. — И вот тут единственная неудобная деталь, о которой я вас прошу подумать, а я подумал и не понял.

Он снял очки.

— Гнатюку сто семьдесят восемь сантиметров, — сказал он. — Он стоял. Чтобы ударить его сверху вниз в затылок, нужно быть выше него или бить с замаха от плеча.

— Или он сидел.

— Или он сидел, — сказал Гринько. — Вот именно. Я склоняюсь к этому.

— На скамейке?

— На скамейке, — сказал эксперт. — Он сидел на скамейке, а тот, кто ударил, стоял сзади и чуть слева.

Астахов молчал.

Он представил себе это очень отчётливо: ночной сквер, четыре скамейки, третий фонарь, за которым кончается территория вокзального жильца. Старик, приехавший из Волоцка с пятью килограммами чужих записей, сидит и ждёт утра, потому что идти к незнакомому человеку в час ночи неприлично.

И кто-то садится рядом.

Или подходит сзади и стоит.

— Аркадий Львович. Он мог с кем-то разговаривать?

— Мог, — сказал Гринько. — Более того, я думаю, что разговаривал.

— Почему?

— Потому что человек, который в час ночи сидит один в привокзальном сквере, — сказал эксперт, — обязательно оборачивается на шаги. А он не обернулся.

Он надел очки.

— Значит, он знал, кто за спиной, — сказал Гринько. — И не боялся.

Пропажу из сумки Астахов посчитал в ту же ночь.

Он сел за стол в кабинете двести шесть и выписал на лист всё, что известно.

Проводница Гейко: сумка тяжёлая, килограммов пять-шесть. Помогала закинуть на полку около девятнадцати часов.

Ковтун: сумка пустая, только одна тетрадь.

Между этими двумя моментами — восемь часов.

Пять килограммов книг превратились в одну общую тетрадь.

Астахов подчеркнул это и долго смотрел на лист.

Потом он написал внизу, под чертой, три строки:

«1. Он выложил их сам. Где? 2. У него забрали до Ковтуна. 3. Он приехал не с книгами».

Первое отпадало: за час сорок в зале ожидания камера показывала его непрерывно, и он ни разу не открыл сумку.

Третье отпадало по проводнице.

Оставалось второе.

Астахов подчеркнул его и рядом написал:

«Значит, между 00:47 и 02:30 у него забрали то, ради чего он ехал. И ударили в затылок. И Ковтун пришёл на всё готовое».

Тетрадь искали три дня.

Её не оказалось ни в мусоре — мусор с вокзала вывозили ежедневно, — ни в бюро находок, ни у уборщиц.

На четвёртый день Астахов приехал на вокзал один, в семь утра, и стал ходить.

Он обошёл зал ожидания, кассовый зал, переход, оба перрона, багажное отделение и комнату матери и ребёнка. Он поговорил с двумя уборщицами, с дежурной по вокзалу, с охраной и с женщиной из киоска, торговавшей пирожками с шести утра.

Никто ничего не видел.

В половине двенадцатого он вышел на перрон и встал у шестого пути, там, где восемь дней назад Гнатюк Семён Петрович спускался по ступенькам, держась за поручень.

Мимо прошёл человек в оранжевом жилете, с длинной палкой с гвоздём на конце, и стал ковырять между рельсами.

Астахов посмотрел на него.

Потом посмотрел ещё раз.

Это была не привычка и не догадка. Это было то, что он за два года научился узнавать раньше, чем успевал подумать: человек шёл по перрону, и его было хорошо видно, и он был совершенно обыкновенный, и Астахов, моргнув, обнаружил, что не может вспомнить, какое у него лицо.

Он подошёл.

— Здравствуйте.

Человек выпрямился. Ему было на вид лет шестьдесят: сухой, жилистый, в жилете поверх спецовки, с седой щетиной.

— Ну здравствуйте, — сказал он.

— Вы тут работаете?

— Работаю, — сказал человек. — Пути смотрю.

— Давно?

Человек посмотрел на него — быстро, снизу вверх, — и Астахов увидел, как в этом взгляде что-то сменилось: сначала настороженность, потом узнавание, потом усталое смирение.

— Давно, — сказал он. — А вы, значит, из Астаховых.

— Из Астаховых.

— Ну наконец-то, — сказал человек в жилете. — Я вас третий день жду.

Он воткнул палку в щебень.

— Пойдёмте, — сказал он. — Тут разговаривать нельзя, тут камеры и начальство. У меня будка в конце платформы.

Будка стояла за поворотом, у самого тупика: железный ящик два на три, с лавкой, вешалкой и чайником.

Человек в жилете сел на лавку и указал Астахову на табурет.

— Меня Ефимом зовут, — сказал он. — По документам Ефим Кузьмич Швец, слесарь по осмотру пути. По документам мне шестьдесят один год.

— А не по документам?

— А не по документам я тут с тех пор, как тут пути положили, — сказал Ефим. — В восемьсот девяносто седьмом.

Астахов сидел на табурете и молчал.

— Вы за тетрадкой, — сказал Ефим.

— За тетрадкой.

— Она у меня.

— Отдайте.

Ефим покачал головой.

— Не могу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что она потерянная, — сказал он. — А потерянное — моё. Я так живу сто двадцать восемь лет: что на вокзале обронили и не вернулись — то моё. Это не жадность, молодой человек. Это устройство. Я потерянным кормлюсь.

Астахов подался вперёд.

— Ефим Кузьмич. Эта тетрадь — вещественное доказательство по делу об убийстве.

— Понимаю.

— Человека, которому она принадлежала, убили в ста метрах отсюда.

— И это понимаю, — сказал Ефим. — Я его видел, когда он выходил из вагона. От него пахло дорогой и страхом.

— Тогда отдайте.

Старик в жилете сцепил руки на коленях.

— Я вам сейчас объясню, и вы не сердитесь, — сказал он. — У меня одно правило, и оно у меня вместо совести: я отдаю потерянное только тому, кто скажет, чьё оно.

— Оно Гнатюка Семёна Петровича.

— Нет, — сказал Ефим. — Оно не его.

Литвину Астахов позвонил в тот же вечер, и они встретились у сторожки, как всегда.

— Товарищ майор.

— Гордей