Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

— Так я на вокзале не бываю, — сказал дворник. — Мне туда незачем. Я двадцать лет в этом городе никуда не езжу.

— Никогда?

— В Ключи два раза в год, к сестре. И всё.

Астахов достал фотографию — стоп-кадр из аптечной записи, распечатанный на принтере.

— Гордей Никитич. Посмотрите.

Литвин взял снимок, поднёс к свету лампочки над дверью и стал смотреть.

Он смотрел долго — минуту, полторы, — и на его лице ничего не отражалось.

— Ну? — сказал Астахов.

— Ничего, — сказал дворник. — Женщина.

— Опишите.

— В очках, — сказал Литвин. — В пальто.

— А лицо?

Литвин посмотрел ещё раз.

Потом он опустил снимок и вытер лоб рукавом, хотя вечер был не жаркий.

— Товарищ майор, — сказал он. — Я вам сейчас скажу вещь, и вы не смейтесь.

— Не буду.

— Я на неё смотрю с картинки, — сказал Литвин. — С бумажки. Она тут не живая, тут просто краска на бумаге.

— И?

— И от бумажки тянет, — сказал дворник.

Астахов очень медленно взял снимок обратно.

— Что тянет?

— Не закипающее, — сказал Литвин. — Другое. Ровное. Как из погреба тянет, знаете? Когда крышку поднял, а там холод стоит.

Он потёр руки, будто замёрз.

— Я такое чуял два раза, — сказал он. — Первый — в семьдесят восьмом, на вокзале в Волоцке, я вам про него говорил. Мужчина в пальто.

— А второй?

— А второй только что, — сказал Литвин. — С вашей бумажки.

Он поднял голову.

— Товарищ майор, вы её ищете?

— Ищу.

— Не надо, — сказал Литвин.

Он сказал это без всякого выражения, обыкновенным голосом, каким говорил про мусорные контейнеры и про то, что песок им не выдают.

— Гордей Никитич.

— Я знаю, что вы всё равно будете, — сказал дворник. — Я вам не отговариваю, я вам просто говорю, что подумал, когда посмотрел. Я подумал: не надо.

— Объясните, — сказал Астахов.

Ефим Кузьмич налил в кружки кипятку из закопчённого чайника и подвинул одну гостю.

— Вещь принадлежит не тому, кто её нёс, — сказал он. — Вещь принадлежит тому, кто её ищет.

— Это ваше правило?

— Это не моё правило, это устройство мира, — сказал Ефим. — Я вам объясню на простом. Вот у меня в будке лежит зонт с восемьдесят четвёртого года. Женщина его забыла на скамейке, поезд ушёл, она не вернулась. Зонт мой. А вот кольцо, которое в две тысячи девятом обронил парень, — оно не моё, потому что он вернулся и три дня по перрону ползал.

— Вы ему отдали?

— Я ему подкатил его под ногу, — сказал Ефим. — Он решил, что сам нашёл. Я, молодой человек, не злодей. Я просто беру то, за чем не приходят.

Он отхлебнул.

— Так вот про тетрадку, — сказал он. — Тот, кто её вёз, не был её хозяином. Он это знал сам, я по нему видел. Он её вёз отдать.

— Кому?

— Вот, — сказал Ефим. — Вот это вы мне и скажете. Скажете — отдам.

Астахов поставил кружку.

— Ефим Кузьмич, вы понимаете, что я могу прийти сюда с санкцией и обыском?

— Понимаю, — сказал старик спокойно. — И вы понимаете, что я тогда с ней уйду, а вы будете полдня объяснять начальству, куда делся слесарь по осмотру пути.

Они посмотрели друг на друга.

— Я не пугаю, — сказал Ефим. — Я вам просто говорю, как есть. Я тут сто двадцать восемь лет и уходить не хочу, у меня тут всё. Но правило я не нарушу, потому что если я его нарушу, я перестану быть тем, кто я есть, и стану просто вором с чужим паспортом.

Он поставил кружку.

— И вот ещё что, — сказал он. — Я вам её и так хотел отдать. Я поэтому вас и ждал.

— Тогда зачем условие?

— А затем, что мне надо, чтобы вы её прочитали правильно, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы её сейчас возьмёте как бумагу из уголовного дела. А она не бумага.

Астахов вышел с вокзала в час дня и до вечера работал по обычному: опрос, поручения, справка по Ковтуну.

В шесть он поехал на Тополиную.

Пашка был уже там — с апреля он приезжал по средам сразу после смены, в рабочем, и читал до одиннадцати, и Астахов давно перестал этому удивляться.

— Брат, — сказал Пашка снизу, услышав шаги. — Ты чего сегодня?

— Работа.

Астахов спустился и сел в кресло.

— Паш. Сколько нас было?

— Кого?

— Родов.

Пашка отложил тетрадь.

— Не знаю, — сказал он. — В книге про это нет.

— В книге про это нет, — согласился Астахов. — А в тетрадях?

— В тетрадях дед пишет только про наш, — сказал Пашка. — Я всё двенадцать прочитал, ты знаешь. Он пишет «мы», «у нас в роду», «наши». Про других — ни слова.

— Ни разу?

— Ни... — Пашка остановился.

Он полез на полку и снял четвёртую тетрадь, за девяносто шестой год, и стал листать быстро, послюнив палец.

— Вот, — сказал он. — Я на это внимания не обратил. Слушай.

«7 октября. Ездил в Волоцк на похороны. Хоронили не своего, но из работающих. Народу было четверо, включая меня.

Сказал вдове: если что останется — не выбрасывай, отдай кому надо. Она сказала, что не знает, кому надо. Я сказал: узнаешь.

Возвращался и всю дорогу думал: было четверо, стало трое.»

Пашка поднял голову.

— «Из работающих», — сказал он.

— Значит, были другие, — сказал Астахов.

— И дед их знал.

— И дед про них не написал ни строчки в книге, — сказал Астахов. — Ни имён, ни адресов.

Пашка усмехнулся невесело.

— Он про них не написал ровно потому, почему не написал про тихих, — сказал он. — Перепишешь — кто-нибудь найдёт.

Астахов встал и подошёл к третьему стеллажу, где на наклонной подставке лежала «Книга родов и обличий».

— Паш. Ты когда-нибудь смотрел на неё как на предмет?

— В смысле?

— Не читал, а смотрел, — сказал Астахов. — Переплёт, бумага, нитки.

Он открыл её и