Крайние дома - Александр Фрост

Астахову позвонили в час сорок ночи, восьмого февраля, и звонил не дежурный.

Звонил Пашка.

— Брат. Слобода горит.

— Где?

— У нас, — сказал Пашка. — Тополиная. Мне Валентина Ивановна позвонила, она из окна видит.

Астахов приехал за двадцать три минуты, и это был его личный рекорд по ночному городу.

Он увидел зарево с Волоцкого шоссе, за три километра.

Горел дом восемь.

Он стоял через дом от двенадцатого — между ними был участок Симоненко, девятнадцатый по другой стороне, — и когда Астахов подъехал, крыша уже провалилась, и две пожарные машины работали с двух сторон, и вокруг стояла вся улица, сорок один дом.

Он нашёл Симоненко у соседского забора. Она стояла в пуховике поверх ночной рубашки, в валенках на босу ногу.

— Валентина Ивановна.

— Ой, Михаил Сергеевич. — Она схватила его за рукав. — Люсю вытащили. Гринчучиху. А Николая Игнатьевича нет.

— Где он?

— Там, — сказала банщица.

Гринчука Николая Игнатьевича, семидесяти девяти лет, вынесли в два двадцать.

Он был жив ещё сорок минут.

Он умер в скорой, не приходя в сознание, на выезде из Слободы, у поворота на Волоцкое шоссе.

Дознаватель по пожарам приехал утром — молодой, дёрганый, третий год в должности, по фамилии Гуцу.

— Печное, — сказал он, ещё не дойдя до пепелища. — Тут всё печное. У нас в Слободе за зиму четыре загорания и все печные.

— Тут газ, — сказал Астахов.

Гуцу остановился.

— Что?

— Газ, — повторил Астахов. — Слободу газифицировали в две тысячи седьмом. У Гринчуков котёл с восьмого года, я знаю, потому что мой дед ставил себе тогда же и они вместе оформляли.

Дознаватель полез в планшет.

— Ну, — сказал он. — Значит, электрика.

— Работайте, — сказал Астахов.

Он ходил вокруг пепелища четыре часа, не мешая, и смотрел.

К обеду приехала Лида Ковач — по своей воле, потому что дело было не её и потому что она умела приезжать по своей воле.

— Миш, ты чего тут?

— Смотрю.

— Тут дознание, у тебя даже повода нет.

— У меня повод через дом, — сказал Астахов.

Лида посмотрела на двенадцатый номер, потом на него.

— Ладно, — сказала она. — Показывай, что тебе не нравится.

Он показал.

Дом Гринчуков стоял торцом к улице, вход со двора. Крыльцо и сени выгорели полностью, комнаты — на две трети, задняя часть с котельной уцелела.

— Смотри, — сказал Астахов. — Котёл целый.

— И?

— Электрощит тоже целый, — сказал он. — Он вон там, у задней стены. Огонь до него дошёл, но щит не оплавлен изнутри, только снаружи закопчён.

Лида подошла ближе и присела.

— Ты хочешь сказать, что горело не отсюда.

— Я хочу сказать, что горело от крыльца, — сказал Астахов. — Сени выгорели дотла, а они дальше всего от щита и от котла.

Лида смотрела на обугленный проём.

— Миш, я не пожарный эксперт.

— Ты криминалист.

— Я криминалист, — согласилась она. — Ладно. Я тебе скажу, что вижу как криминалист, а ты потом сам решай, что с этим делать.

Она обошла крыльцо кругом.

— Тут земля мокрая от тушения, тут я тебе ничего не дам, — сказала она. — А вот тут, за углом, где не поливали...

Она остановилась.

— Что?

— Тут снег стаял пятном, — сказала Лида. — Метр на полтора. И под ним земля.

Астахов подошёл.

— И?

— И земля пахнет, — сказала Лида Ковач.

Людмилу Степановну Гринчук Астахов опрашивал через четыре дня после пожара, в Ключах, у дочери.

Ей было семьдесят шесть, и она сидела на диване в чужой квартире, в чужом халате, и держала на коленях пакет — единственное, что осталось от дома: документы, очки и фотография сына, погибшего в две тысячи первом.

— Людмила Степановна, вы можете рассказать, что помните?

— Могу, — сказала она. — Только вы мне не поверите.

— Расскажите.

— Я проснулась от того, что дым, — сказала Гринчук. — Я села, а дышать нечем. Я Колю толкаю — он не встаёт, он у меня после инсульта тяжёлый.

Она разгладила пакет на коленях.

— Я его толкала, толкала, — сказала она. — И потом я, наверное, сомлела. Я не помню, как я оказалась на улице.

— Совсем не помните?

— Совсем, — сказала старуха. — Я в комнате была и потом сразу на снегу у забора.

Астахов записал.

— А пожарные вас нашли на улице?

— На улице, — сказала Гринчук. — Они мне сами сказали: бабушка, вы как вышли-то? А я говорю: не знаю.

Она подняла глаза.

— Только я вам вот что скажу, и вы уж как хотите, — проговорила она. — Меня волокли.

— В смысле?

— За воротник, — сказала Людмила Степановна. — Задом, по полу, через сени и через порог. Я об порог спиной ударилась, у меня синяк вот тут вот, во всю поясницу, мне в больнице показывали и спрашивали, где я упала.

Астахов сидел неподвижно.

— И вы не помните, кто?

— Не помню, — сказала она. — Я одно помню: маленькое.

— Что маленькое?

— Тот, кто волок, — сказала Гринчук. — Он был низкий. Я это чувствовала, я же спиной ехала и головой вниз. Он был низко.

Она вдруг заплакала — тихо, без всхлипываний, как плачут в семьдесят шесть лет.

— Я в милиции об этом говорить не буду, — сказала она. — Вы не пишите. Скажут, старуха выжила из ума.

— Я напишу «обстоятельств выхода из дома не помнит», — сказал Астахов.

— Вот и правильно. — Она вытерла лицо. — А Колю не смогли, значит.

— Николая Игнатьевича вынесли пожарные.

— Значит, не успел, — сказала Людмила Степановна.

И Астахов не спросил, кто.

Гринько вскрывал Гринчука Николая Игнатьевича десятого февраля и вызвал Астахова в тот же день.

— Отравление продуктами горения, — сказал он. — Классика. Плюс термические повреждения, но они посмертные, его вынесли уже без сознания.

— Он не мог выйти?

— После инсульта в двадцать втором году — не мог, — сказал