Крайние дома - Александр Фрост

Астахов положил перед ним три фотографии.

Три косые насечки на фонарном столбе. Три косые насечки на столбе калитки. Три косые насечки на воротах девятнадцатого дома.

Мельничук посмотрел.

— Не наше, — сказал он. — И вообще не пойму, чем это делали. Тут край не рваный, тут ровно. Ножом так не выйдет и стамеской не выйдет.

Он вернул снимки.

— Слушайте, а я эти зарубки видел, — сказал он вдруг.

Астахов замер.

— Где?

— Да там же, в Слободе, — сказал инженер. — Мы когда работали, я на одном столбе такое видел и подумал: странно, свежее.

— На каком?

— У крайнего дома, — сказал Мельничук. — Я запомнил, потому что мы там прибор ставили и я на этот столб опирался.

— Число не помните?

— Число не помню, а работали мы в Слободе в последних числах октября, — сказал он. — Двадцать восьмое-двадцать девятое, где-то так.

Астахов записал.

Радченко приехал по заявке о порче имущества девятого ноября.

Геодезисты видели насечки в конце октября.

А человек в пальто сказал ему в мае прошлого года, в Заречной роще, что метка ставится тогда, когда видящего не стало, и что за прошлый год по городу их было шестнадцать, из которых три — их.

— Костя, — сказал Астахов в трубку. — Мне нужны все, кто умер в Северодольске между двадцатым и двадцать девятым октября позапрошлого года.

— Мишань, ты вообще-то поджог ведёшь.

— Я знаю.

— Их будет человек двести.

— Пусть будет двести, — сказал Астахов.

К матери Астахов поехал в конце февраля.

Нина Егоровна открыла дверь и первым делом сказала:

— Ты седой стал на висках.

— Тридцать шесть лет.

— Отец в тридцать шесть был чёрный как грач, — сказала мать. — Разувайся.

Они сели. Она поставила чайник, достала варенье, спросила, ест ли он, и он сказал, что ест, и это был их обычный разговор, которому шёл четвёртый год.

— Мам, — сказал Астахов. — Тётя Рая.

Нина Егоровна поставила банку.

— Опять.

— Опять.

— Я тебе в октябре всё сказала, — проговорила она. — Работала в переплётной. Пальцы в клее. Уехала в семьдесят пятом.

— Я нашёл дочь, — сказал Астахов.

Мать очень медленно села.

— Ольгу?

— Ольгу.

— Живая?

— Живая, — сказал Астахов. — Ей шестьдесят пять лет. Она была здесь, у моей калитки, двадцать девятого ноября.

Нина Егоровна долго молчала.

— Что она хотела? — спросила она наконец.

— Сказала, что она из наших. Что род не два, а три, и что третий вычеркнул дед в семьдесят пятом.

Мать взялась за край стола.

— Вычеркнул, — повторила она.

— Мам, что было в семьдесят пятом?

— Я тебе сказала: мне было двенадцать.

— Двенадцать лет — это много, — сказал Астахов. — Я в двенадцать помню, кто у нас во дворе с кем не разговаривал.

Нина Егоровна сидела, держась за стол.

— Была ссора, — сказала она наконец.

— Расскажи.

— Летом, — сказала мать. — Я помню, что было жарко и что нас с Витькой выгнали на улицу, а мы под окном сидели, потому что интересно.

— Кто ссорился?

— Отец и тётя Рая, — сказала она. — Они кричали. Я отца за всю жизнь слышала кричащим три раза, и это был первый.

— Что кричали?

— Я не помню слов, — сказала Нина Егоровна. — Мне двенадцать было, Миша. Я помню интонацию и два куска.

— Какие?

Мать закрыла глаза.

— Отец кричал: «Ты не имеешь права одна». — Она открыла глаза. — И потом тётя Рая сказала, уже тихо, а я услышала, потому что стало тихо: «Егор, я не одна. Нас четверо, и трое согласны».

Астахов сидел не шевелясь.

— И всё?

— И всё, — сказала мать. — Потом они вышли, и тётя Рая уехала, и через полгода отец сказал, что она больше не приедет.

Она посмотрела на сына.

— Миша, — сказала она. — А что она сшивала?

— Книгу, — сказал Астахов.

— И что с книгой?

— В книге не хватает девяти листов, — сказал он. — Дед их вырезал, а она сшила заново.

Нина Егоровна помолчала.

— Тогда я тебе ещё одно скажу, — проговорила она. — И я это тридцать лет считала ерундой.

— Говори.

— Отец после её отъезда полгода не заходил в подвал, — сказала мать. — Совсем. Я это помню точно, потому что раньше он туда ходил через день, а тут перестал, и мама — твоя бабушка — этому радовалась.

— А потом?

— А потом стал ходить снова, — сказала Нина Егоровна. — И с тех пор всегда запирал за собой. До семьдесят пятого не запирал, а после стал.

Второй дом сгорел двадцать второго февраля.

Тополиная, девятнадцать.

Симоненко Валентина Ивановна вышла сама — она проснулась от того, что в сенях грохнуло, и вышла в чём была, и успела взять только пуховик с вешалки и сумку, где лежали паспорт и очки.

Дом выгорел за сорок минут.

Астахов приехал в три ночи и до утра простоял на улице, потому что делать было нечего: тушили, потом разбирали, потом рассветало.

В шесть утра Симоненко сидела в машине Пашки, укутанная в его куртку, и пила чай из термоса.

— Валентина Ивановна.

— Сгорела я, Михаил Сергеевич, — сказала она спокойно.

— Вам есть куда?

— К сестре в Ключи, — сказала банщица. — Или в бане поживу, у нас там комната есть при кассе, я туда раскладушку поставлю.

— Не в бане.

— А что мне, на улицу?

— Ко мне, — сказал Астахов.

Симоненко посмотрела на него поверх кружки.

— В двенадцатый?

— В двенадцатый, — сказал он. — Дом стоит пустой, там две комнаты, газ, вода. Я туда приезжаю два раза в неделю на вечер.

— Михаил Сергеевич.

— Валентина Ивановна, у вас на участке уголь, — сказал Астахов. — А у меня дом, в котором никто не живёт с тех пор, как умер дед.

Она поставила кружку.

— Вы понимаете, что вы делаете? — спросила она.

— Понимаю.

— Не понимаете, — сказала Симоненко. — Вы меня