Крайние дома - Александр Фрост

Он снял очки.

— И вот теперь то, зачем я вас позвал, — сказал он. — Это не про него. Это про его жену.

— Она жива.

— Она жива, и её осматривали в приёмном покое Второй городской в ночь на восьмое, — сказал Гринько. — И там есть запись, которую я нашёл, потому что имею привычку читать всё.

Он подвинул копию.

Астахов прочитал.

«Осмотр. Гринчук Л. С., 76 лет. Состояние средней тяжести, отравление продуктами горения лёгкой степени. При осмотре: обширная ссадина в поясничной области справа, свежая; кровоподтёк в области левой лопатки; ссадины на задней поверхности обоих предплечий. Со слов пострадавшей, обстоятельств получения не помнит».

— Ну и что? — сказал Астахов ровным голосом.

Гринько посмотрел на него поверх очков.

— Астахов, — сказал он. — Вы двенадцать лет в розыске. Скажите мне, откуда у женщины, которая, по её словам, вышла из дома сама, ссадина через всю поясницу и синяки на предплечьях сзади.

— Она могла упасть.

— Она могла упасть, — согласился эксперт. — Один раз. На что-то одно. А тут три разные локализации, и все — по задней поверхности, и все свежие.

Он забрал копию.

— Я вам скажу, как это выглядит с моей стороны, — сказал он. — Это выглядит так, как будто человека тащили волоком, за одежду, спиной по полу, через порог.

Астахов молчал.

— И у меня к вам один вопрос, — сказал Гринько. — Кто?

— Пожарные.

— Пожарные приехали в час пятьдесят восемь, — сказал эксперт. — А по протоколу опроса соседей женщина уже лежала на снегу у забора, когда приехала первая машина. Это в материале, я читал.

Он положил папку.

— Я это никуда не напишу, — сказал он. — По моей части у меня один труп и одна причина, и она установлена.

— А по вашей человеческой части?

— А по человеческой части, — сказал Гринько, — я сегодня утром завёл шестую коробку.

Он усмехнулся невесело.

— Пятая кончилась, — сказал он. — Я, Астахов, за первые тридцать лет службы завёл три. За последние три года — ещё три.

Пробу грунта она взяла сама, оформив как «отбор образцов с прилегающей территории по инициативе специалиста», и увезла в лабораторию, и через четыре дня пришло заключение.

Следы нефтепродукта. Смесь бензина и дизельного топлива, характерная для того, что сливают из бака.

— Ну вот, — сказал Гуцу, дознаватель, читая заключение с несчастным лицом. — И что мне теперь с этим делать?

— Возбуждать, — сказал Астахов.

— По статье двести девятнадцать?

— По сто пятой, — сказал Астахов. — Человек погиб.

Материал забрали в тот же день.

Клименко вызвал Астахова в пятницу.

— Михаил Сергеевич. Дело о пожаре в Старой Слободе.

— Слушаю.

— Я его отдаю вам, — сказал подполковник. — Но сначала мы обсудим одно обстоятельство.

— Какое?

— Вы владелец дома номер двенадцать по улице Тополиной, — сказал Клименко. — Через участок от места происшествия.

— Владелец.

— Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю, — сказал Астахов. — Заинтересованное лицо.

— Именно, — сказал Клименко. — И потому я вас спрошу прямо: вы хотите его вести или вам его не давать?

Астахов подумал ровно две секунды.

— Хочу.

— Почему?

— Потому что я знаю эту улицу с детства, — сказал Астахов. — Я знаю, у кого какая собака и кто с кем не разговаривает с девяносто четвёртого года. Любой другой оперативник будет собирать это три недели, а я знаю сегодня.

Клименко смотрел на него.

— Хороший ответ, — сказал он. — И честный. Ведёте.

Он сделал пометку в блокноте.

— И второе, — сказал он. — Я в понедельник иду в администрацию по другому вопросу и заодно посмотрю, что там у них по вашей Слободе.

— В смысле?

— В смысле, — сказал Клименко, — что за последние двадцать лет я видел четыре истории, где в частном секторе начинали гореть дома. И все четыре раза это кончалось одинаково.

— Чем?

— Через полтора года там строили жильё, — сказал подполковник.

Клименко оказался прав через шесть дней.

— Держи, — сказал Шмелёв, кладя на стол распечатку. — Я вчера в архитектуре весь день просидел, меня там уже за своего держат, кофе наливали.

— Что есть?

— Есть проект планировки, — сказал Шмелёв. — Утверждён в прошлом апреле. Территория, ограниченная Волоцким шоссе, оврагом и улицей Тополиной. Функциональное назначение — среднеэтажная жилая застройка.

Астахов взял лист.

— Сколько домов попадает?

— Вся Слобода, — сказал Шмелёв. — Сорок один участок.

— Расселение?

— Вот тут интересно, — сказал Шмелёв. — Расселения нет и не будет. Это частная земля, тут не изымают, тут выкупают.

— Кто?

— «Инвест-Северодольск», — сказал Шмелёв. — Директор Карпец Вадим Леонидович, сорок восемь лет. Скупает участки в Слободе с позапрошлого года.

— Сколько скупил?

— Девятнадцать из сорока одного, — сказал Шмелёв. — Половину, считай.

Астахов положил лист.

— А остальные двадцать два?

— А остальные двадцать два не продают, — сказал Шмелёв. — И вот тут, Мишань, начинается то, ради чего я там сидел целый день.

Он развернул кадастровую выкопировку.

— Смотри, — сказал он. — Вот овраг. Вот проектируемый съезд с Волоцкого шоссе — он единственный, потому что с другой стороны железка. И вот три участка, через которые он должен пройти.

Астахов посмотрел.

Тополиная, восемь.

Тополиная, двенадцать.

Тополиная, девятнадцать.

— Гринчуки, — сказал Шмелёв, ведя пальцем. — Ты. И Симоненко Валентина Ивановна.

Слободу он обходил сам, все сорок один двор, и потратил на это шесть дней.

Он знал тут всех — не по фамилиям, а как знают в детстве: чья собака, чей забор, у кого яблоки.

Восемнадцать дворов сказали, что продавать не собираются.

Одиннадцать сказали, что уже продали и ждут расчёта.

Шесть сказали, что думают.

И шесть сказали интереснее.

— Ходили, — сказала женщина из тридцать первого дома. — В прошлом году, летом. Мужчина такой, приличный, с папкой. Предлагал.

— Сколько?

— Два восемьсот за участок с домом, — сказала она. — Я говорю: у меня дом сто двадцать метров и баня. Он говорит: два восемьсот,