Крайние дома - Александр Фрост

— И?

— И я отказала, — сказала женщина. — А в августе он пришёл ещё раз и сказал: подумайте, Слобода стареет, тут дома старые, а пожарная часть в городе, ехать двадцать минут.

Астахов записал это слово в слово.

Четверо из шести пересказали ту же фразу почти одинаково.

Про двадцать минут до пожарной части.

— Костя, — сказал он вечером Шмелёву. — Он их предупреждал.

— Он им угрожал.

— Он им сообщал факт, — сказал Астахов. — Пожарная часть действительно в городе, и ехать действительно двадцать минут.

— И это не статья.

— Это не статья, — сказал Астахов. — Это ровно та же техника, что в письмах позапрошлого года. Факт, который можно проверить, и вывод, который человек делает сам.

Шмелёв поднял голову.

— Мишань, ты сейчас на что намекаешь?

— Ни на что, — сказал Астахов. — Я говорю, что эту технику применяют разные люди, потому что она работает.

Он посмотрел в свои записи.

— И что она страшнее угрозы, — сказал он. — Потому что после угрозы человек идёт в полицию, а после факта — идёт продавать дом.

Он ехал в Слободу и всю дорогу думал об одном.

В ноябре позапрошлого года участковый Радченко приезжал на заявку о порче имущества: на трёх домах кто-то порезал столбы. Тополиная, восемь. Тополиная, двенадцать. Тополиная, девятнадцать.

Три косые насечки, свежие, на высоте человеческого роста.

Симоненко сказала ему тогда: у нас в Слободе сорок один дом, а меток три, и общее у этих трёх только то, что к ним ходил Егор Кузьмич.

Теперь у этих трёх было и второе общее.

Астахов приехал к дому двенадцать, поставил машину и пошёл по улице пешком до самого оврага.

Он прошёл её всю, все сорок один двор, и остановился там, где кончались участки.

Отсюда до Волоцкого шоссе было двести метров, и по этим двумстам метрам, по кадастровой выкопировке, должен был пройти въезд в будущий микрорайон.

И он проходил ровно по трём дворам.

Астахов стоял на снегу и заставлял себя думать медленно.

Метки поставили в ноябре позапрошлого года.

Проект планировки утвердили в апреле прошлого.

Пять месяцев разницы. Метки — раньше.

Значит, тот, кто ставил насечки, не мог знать про будущий съезд.

Значит, это совпадение.

Он стоял на снегу ещё минут десять, и ему очень не хотелось соглашаться с этой мыслью, и он трижды поймал себя на том, что ищет, как её обойти.

Гринько сказал ему когда-то, в апреле позапрошлого года: вы за полгода стали видеть слишком много редкого, а редкое потому и редкое, что его мало.

Кожухарь сказал в декабре: у вас два разных факта, и второй никуда не делся оттого, что первый оказался скучным.

Астахов достал телефон и позвонил Шмелёву.

— Костя. Проектировщик кто?

— Чего?

— Проект планировки. Кто разрабатывал?

Шмелёв зашуршал бумагами.

— Проектная организация «Гражданпроект-Юг», — сказал он. — А что?

— Когда начали разрабатывать?

— Э-э... Договор от... — Шмелёв нашёл. — От пятнадцатого сентября позапрошлого года.

Астахов постоял.

— То есть проект начали делать в сентябре, — сказал он. — А утвердили в апреле.

— Ну да, полгода, это нормальный срок.

— А изыскания? Геодезия? Кто-нибудь на местности работал?

— Сейчас гляну... — Шмелёв замолчал. — Ох ты. Мишань.

— Что?

— Топографическая съёмка территории, — прочитал Шмелёв. — Выполнена в период с двадцатого октября по десятое ноября позапрошлого года.

Астахов смотрел на овраг.

— В Слободе три недели ходили геодезисты, — сказал он. — С рейками и приборами.

— И ставили точки, — сказал Шмелёв. — Мишань, они же метки ставят. Они на местности отмечают, где что.

— Чем?

— Да чем придётся, — сказал Шмелёв. — Краской, колышками. На столбах — зарубками.

Астахов долго молчал.

— Костя, — сказал он. — Найди мне бригаду, которая делала съёмку.

Литвин приехал в Слободу сам, без звонка, через неделю после второго пожара.

Астахов нашёл его у пепелища девятнадцатого дома: дворник стоял у обгоревшего забора, в своей рабочей куртке, с сумкой на плече, и смотрел.

— Гордей Никитич.

— Товарищ майор. — Он не обернулся. — Я на автобусе, у меня выходной.

— Зачем приехали?

— Послушать, — сказал Литвин.

Он постоял ещё немного и повернулся.

— Ничего, — сказал он. — Я тут четвёртый час хожу. По улице прошёл трижды, у оврага постоял. Ничего.

— И что это значит?

— Это значит, что тот, кто жёг, тут больше не появится, — сказал дворник. — И что среди сорока одного двора никто ни к чему не идёт.

Он поправил сумку.

— А ещё это значит, что я вам бесполезен, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я слышу только тех, кто решает, — сказал Литвин. — А тут решали не тут. Тут исполняли.

Он посмотрел на дом двенадцать, стоявший через участок.

— Ваш? — спросил он.

— Мой.

— Хороший дом, — сказал Литвин. — Тяжёлый.

— В смысле?

Дворник помолчал.

— Я как из автобуса вышел, у меня в затылке потянуло, — сказал он. — Я думал, от пепелища. А оно от вашего.

Астахов посмотрел на него.

— Гордей Никитич, вы можете сказать точнее?

— Не могу, — сказал Литвин. — Я, товарищ майор, за сорок лет научился отличать три вещи: болезнь, намерение и вот это, ровное, погребное. А ваш дом — четвёртое.

— Какое?

— Полный, — сказал дворник. — Как будто там очень много всего в маленьком месте.

Он застегнул куртку.

— Вы там не ночуете, я надеюсь?

— Нет.

— И не ночуйте, — сказал Литвин. — Не потому, что опасно. А потому, что нельзя спать там, где столько чужого.

Бригаду нашли через неделю.

Их было трое: инженер-геодезист Мельничук, техник и рабочий. Съёмку они делали в конце октября, работали в три захода, замёрзли и всё запомнили плохо.

— Тополиная? — сказал Мельничук. — Ну да, была Тополиная. Мы всю Слободу сняли, там сорок с чем-то дворов.

— Вы ставили какие-нибудь отметки на столбах?

— Мы вешки ставим, — сказал инженер. — Деревянные, с лентой. Их к весне все растащат обычно.

— А зарубки?

— Зачем? — искренне удивился Мельничук. — У нас прибор. Я координату беру и в память пишу. Мне на столбе резать незачем,