Крайние дома - Александр Фрост

— А сейчас?

— А сейчас я третий месяц смотрю, как ты копаешь под смерть брата Кожухаря, — сказал Шмелёв. — И я знаю, что ты не сумасшедший, потому что я тебя знаю четыре года и потому что твоя раскрываемость вдвое выше моей.

Он повернулся.

— И у меня в голове это больше не помещается, — сказал он. — Понимаешь? Раньше помещалось. Была отдельная коробочка: «Мишань со странностями». А теперь она полная.

Астахов молчал.

— Я не прошу рассказывать, — сказал Шмелёв. — Я прошу другого: не решай за меня второй раз.

— В смысле?

— В августе позапрошлого года я тебе сказал не называть вслух, — сказал Шмелёв. — И ты не называешь, и ты молодец, и я тебе за это благодарен.

— Но?

— Но я тогда лежал с дыркой в ноге и мне было страшно, — сказал Шмелёв. — А сейчас не страшно. И я хочу иметь право передумать.

Он встал и взял куртку.

— Я тебе скажу, когда буду готов, — сказал он. — Может, через месяц. Может, через год. Ты только не решай, что я не готов, за меня. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Астахов.

Шмелёв кивнул и пошёл к двери.

— И вот ещё, — сказал он от порога. — Ты имей в виду: я в этот момент задам не тот вопрос, которого ты боишься.

— А какой?

— Я не буду спрашивать, что это такое, — сказал Шмелёв. — Я спрошу, почему ты этим занимаешься один.

Список умерших в Северодольске с двадцатого по двадцать девятое октября позапрошлого года Шмелёв принёс через две недели.

В нём было двести восемь фамилий.

Они сидели над ним три вечера.

Отсеяли больницы, отсеяли онкологию, отсеяли всё, что старше семидесяти пяти, отсеяли ДТП.

Осталось четырнадцать.

Из них семь — от сердца дома, все между шестьюдесятью и семьюдесятью.

Осталось семь.

— Мишань, — сказал Шмелёв, — я тебе честно скажу: мы сейчас гадаем.

— Гадаем.

— И что мы ищем?

Астахов смотрел в список.

— Человека, который в конце октября позапрошлого года умер так, что никто не задал вопросов, — сказал он. — И который при этом видел то же, что я.

Шмелёв положил ручку.

Он не сказал ничего.

За полтора года он выучил, когда не надо говорить.

— Вот эти двое, — сказал Астахов, отчёркивая. — Женщина сорока девяти лет, преподаватель колледжа, умерла дома двадцать четвёртого. И мужчина шестидесяти одного года, слесарь, умер двадцать восьмого, тоже дома.

— Почему они?

— Потому что оба жили одни, — сказал Астахов. — И потому что у обоих в графе причина стоит «острая сердечная недостаточность» без вскрытия.

— Как это без вскрытия?

— Законно, — сказал Астахов. — Если человек наблюдался и есть хроническое, участковый врач выдаёт справку и вскрытия не делают. Это раз в неделю бывает.

Шмелёв взял листы.

— Мишань, а если мы сейчас поедем и начнём спрашивать соседей, что мы им скажем?

— Что проверяем сообщение о преступлении.

— Через полтора года?

— Через полтора года, — сказал Астахов.

Шмелёв посмотрел на него, потом на список, потом снова на него.

— Ладно, — сказал он. — Я беру женщину. Ты бери слесаря.

Он пришёл в дом двенадцать по Тополиной в середине марта, и первой его увидела Симоненко.

Она позвонила Астахову в одиннадцать вечера.

— Михаил Сергеевич. У меня тут.

— Что?

— Не знаю, — сказала банщица. — Шумит.

— Где?

— В сенях, — сказала Симоненко. — Второй вечер. Я сначала думала, крыса, а сегодня вышла с фонариком, посветила, и вот.

— Что «вот»?

— Стоит, — сказала она.

Астахов приехал за двадцать пять минут.

Симоненко ждала его на крыльце, в валенках и пуховике, совершенно спокойная.

— В сенях, — сказала она. — Я туда не пошла, я в комнате сидела.

Астахов вошёл.

В сенях было темно и холодно, пахло углём и мокрым деревом.

В углу, между ларём и старым велосипедом, кто-то был.

Астахов не стал включать свет и не стал доставать фонарь. Он постоял у двери, привыкая, и через полминуты увидел.

В углу сидело что-то маленькое.

Он не смог бы описать его в протоколе, и потом не пытался. Он запомнил только, что оно было размером с крупную собаку, что оно сидело на корточках, обхватив колени, и что от него шёл слабый, ровный запах гари.

Не свежей. Старой, застарелой, въевшейся.

— Ты из восьмого, — сказал Астахов.

Оно не ответило.

Он присел на корточки в трёх шагах.

— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты жил у Гринчуков. Восьмой дом.

Молчание.

— Их дом сгорел восьмого февраля, — сказал Астахов. — Николай Игнатьевич умер. Людмила Степановна жива, она у дочери в Ключах.

В углу что-то шевельнулось.

Астахов подождал.

— Ты её вытащил, — сказал он.

И оно кивнуло.

Он потом не был уверен, что это было именно кивком; он был уверен только в том, что понял ответ.

«ДОМОВЫЙ ЖИЛЕЦ, он же подпечник, он же хозяин угла. Обличье: не показывается; в темноте виден очертанием, ростом с ребёнка или с собаку. Признаки: в доме не заводится плесень; печь тянет ровно; посуда бьётся редко; собака смотрит в угол. Повадка: живёт при доме, а не при людях. Людей терпит и в них не вникает. Берёт малое: молоко, хлебные крошки, тепло. Особо: к дому привязан крепче, чем к жизни. Дом сведут — жилец либо уходит в другой, либо не уходит и кончается на пепелище. Как выбирает — неизвестно. Особо второе: при пожаре тащит наружу. Не по доброте — потому что в его понимании горящий дом надо расчищать. Тащит всё подряд: людей, кошек, чугунки. Кого дотащил — тому повезло. Приговор: БЕЗВРЕДЕН.

Приписка. В нашей семье трижды принимали чужого жильца в дом, и трижды это выходило хорошо. Условие одно: угол должен быть отдан вслух и не отниматься. Приписка вторая. Не давай ему угол в том доме, где хранишь книгу. Не потому, что он тронет, а потому, что он не уйдёт уже никогда, а