Крайние дома - Александр Фрост

— Я вам не дам ключ от дверцы, — сказал Астахов. — И вы туда не пойдёте.

— Я и не пойду, — сказала банщица. — Мне шестьдесят четыре года и я сорок семь лет в бане, я в чужие подвалы не лазаю.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала она. — Только с уговором.

— Каким?

— Я плачу за газ и за свет, — сказала Симоненко. — И полы мою. И к весне грядки вскопаю, там земля пропадает третий год.

Поджигателя взяли третьего марта.

Его нашли не оперативной работой, а бухгалтерией: Шмелёв поднял платежи «Инвест-Северодольска» за полгода и нашёл двенадцать переводов по восемьдесят тысяч на карту физического лица.

Физическое лицо звали Сотник Вадим Петрович, тридцать шесть лет, разнорабочий, житель Ключей.

Однофамилец, но не родственник — Шмелёв проверил дважды и остался этим недоволен.

Сотник запирался четыре часа, потом попросил воды и сказал:

— Я домов десять сжёг.

— Где?

— Не тут, — сказал он. — В Ключах, в Заречье, в Кузнецах. Тут только два.

Он рассказывал долго и деловито, как рассказывает человек, который считает свою работу работой.

Ему давали адрес и срок. Он приезжал, смотрел два-три дня, выбирал ночь. Заливал в сени сливок из бака — «бензин чистый не беру, он вспыхивает как надо, но потом видно» — и уезжал.

— Про людей спрашивал? — сказал Астахов.

— Всегда, — сказал Сотник. — Мне говорили: дом пустой или дед один и он глухой, он утром просыпается на улице и всё.

— Гринчук не проснулся.

Сотник опустил голову.

— Мне сказали, что он в больнице, — проговорил он. — Мне сказали, что там баба одна.

— Кто сказал?

— Карпец, — сказал Сотник. — Вадим Леонидович. Он мне всегда сам говорил, по телефону.

Он поднял голову.

— Я не хотел человека, — сказал он. — Я поджигал, чтоб продавали. Так все делают, начальник. Если дом сгорел, участок продают за полцены и рады.

Карпеца Вадима Леонидовича задержали пятого марта.

Он вёл себя ровно так, как ведут себя люди с деньгами: приехал с адвокатом, не сказал ни одного лишнего слова, и на всё отвечал «я разъясню это через своего представителя».

Улик было достаточно: переводы, биллинг, показания Сотника, два подтверждённых поджога и восемь эпизодов за пределами города.

Дело ушло к Кожухарю в конце марта.

— Убийство, сопряжённое с поджогом, — сказал следователь. — Плюс организация. Тут сядут оба и надолго.

— Да.

— Михаил Сергеевич, — сказал Кожухарь, откладывая ручку. — У вас опять лицо.

— Какое?

— Такое же, как в октябре, — сказал следователь. — Вы раскрыли и недовольны.

Астахов подумал.

— Я три недели искал связь между тремя домами, — сказал он. — Я нашёл её в кадастровом плане.

— И?

— И я всё это время был уверен, что связь другая.

Кожухарь посмотрел на него внимательно.

— Насечки, — сказал он.

Астахов поднял голову.

— Я читал материал Радченко, — сказал следователь. — Он у вас в деле приобщён как справка. Порча имущества, три двора, ноябрь позапрошлого года.

— И?

— И я вам скажу как человек с двадцатью четырьмя годами следствия, — сказал Кожухарь. — Совпадения в нашей работе бывают. Они бывают чаще, чем мы соглашаемся признать, потому что нам платят за то, чтобы мы искали связи, а не за то, чтобы мы разводили руками.

Он подвинул к себе бланк.

— Но, — сказал он, — если совпадение слишком красивое, я всегда проверяю его ещё раз.

— Я проверял.

— И?

— И проектировщики тут ни при чём, — сказал Астахов. — Геодезисты не режут столбы. И порядок дат не тот: метки появились в конце октября, а проект начали в сентябре, но съёмка шла как раз в те дни.

Кожухарь помолчал.

— Тогда у вас два варианта, — сказал он. — Первый: это правда совпадение, и три двора попали и под съезд, и под чью-то зарубку случайно.

— А второй?

— А второй — что тот, кто резал столбы, — сказал Кожухарь, — уже знал, что через эти дворы пойдёт дорога.

Он посмотрел на Астахова.

— И в этом случае он узнал это раньше городской администрации, — сказал он. — На пять месяцев.

Женщину из списка Шмелёв отработал за неделю и пришёл с плохими новостями.

— Тищенко Ирина Аркадьевна, сорок девять лет, преподаватель колледжа сервиса, — сказал он. — Умерла двадцать четвёртого октября позапрошлого года дома.

— Однофамилица?

— Да, я тоже дёрнулся, — сказал Шмелёв. — Проверил. Никакого отношения к твоей Алине из Заречного парка. В городе Тищенко сто девяносто человек.

— Что по ней?

— По ней всё скучно, — сказал Шмелёв. — Диабет двадцать лет, инсулинозависимая, жила одна, соседи говорят — часто вызывала скорую. Двадцать четвёртого её нашла коллега, которая пришла, потому что та не вышла на пары.

— Вскрытия не было?

— Не было, — сказал Шмелёв. — Но тут, Мишань, честно: тут и не должно быть.

Астахов отложил лист.

— А столб?

— Что столб?

— Возле её дома. Насечки есть?

Шмелёв достал телефон.

— Я снял всё, — сказал он. — Восемь столбов вокруг дома, торцы двух гаражей, забор детского сада. Мишань, я там два часа лазил, меня чуть бабки не сдали.

Он листал фотографии.

— Ничего, — сказал он. — Ни одной зарубки.

Астахов взял телефон и просмотрел все восемьдесят снимков сам, медленно.

Ничего.

— Значит, она не из них, — сказал он.

— Значит, обыкновенная преподавательница с диабетом, — сказал Шмелёв. — Мишань, я тебе честно скажу: я рад.

— Почему?

— Потому что если бы у неё тоже нашлось, — сказал Шмелёв, — то у нас с тобой было бы двое за девять дней, и я бы, наверное, не выдержал и спросил вслух.

Он сел напротив.

— И вот тут я хочу поговорить, — сказал он. — Не про дело.

— Говори.

— Я держу слово с августа позапрошлого года, — сказал Шмелёв. — Два года и восемь месяцев. Я не спросил ни разу.

— Держишь.

— И я это уже не могу.

Астахов поднял голову.

Шмелёв смотрел не на него, а в окно, за которым стоял мокрый мартовский двор управления.

— Я