Вызов на себя - Александр Фрост

— Не старайтесь, — сказал человек. — Это не со зла и это не защита. Просто у меня давно нет лица, которое стоило бы запоминать.

— Вы приходили к моему деду.

— Приходил.

— В феврале девяносто восьмого.

— В феврале девяносто восьмого, — согласился человек. — И до этого дважды: к вашему прадеду в тридцать первом и к прапрадеду. С прапрадедом было хуже всего, он был человек резкий.

— Как вас зовут?

— Никак, — сказал человек без всякого выражения. — У меня есть должность, а имени нет уже очень давно, я его не помню, и это, поверьте, не поза.

Он показал на насечки на коре.

— Это не мы, — сказал он. — Вы девять дней искали нашу метку у дома врача и нашли. Она наша. Но врача убил старший фельдшер за триста семьдесят тысяч рублей, и вы это доказали, и это правильно.

— Тогда зачем метка?

— Метка ставится, когда видящего не стало, — сказал человек. — Не «когда мы убрали». Когда не стало. Мы ведём учёт, Михаил Сергеевич, а не бойню. У нас за прошлый год по вашему городу шестнадцать записей, из них наших три.

— Три — это три человека.

— Три — это три человека, — спокойно сказал он. — Я не буду перед вами оправдываться, это было бы неуважением к вам и ко мне.

Астахов стоял, засунув руки в карманы, и в правом кармане лежала медная заготовка, которую он носил с тридцать первого декабря.

— Вы пришли за ответом, — сказал он.

— Я пришёл поговорить, — сказал человек. — Ответ мне не нужен сегодня, у нас на этот счёт нет спешки. Я пришёл сказать вам три вещи и уйти.

— Говорите.

— Первое. Условия те же, что у Егора Кузьмича. Вы живёте, служите, ходите на работу, у вас в подвале книга — читайте на здоровье, мы никогда не требовали книгу. Вы не учите новых. Вы не собираете. Вы не идёте искать нас. За это вас нет в учёте.

— А второе?

— Второе — про вашего напарника, — сказал человек. — Он в учёте с декабря. Не как видящий — он не видит. Как посторонний, который дважды сделал официальный запрос и один раз получил рассказ.

Астахов не пошевелился.

— Он ничего не знает, — сказал он.

— Он знает достаточно, чтобы это стало неудобно, — сказал человек. — И это, к слову, ваша работа, а не наша. Вы ему рассказали двадцать второго апреля, в кабинете, после того как отпустили Гладышева. Я говорю это не для того, чтобы вас уколоть. Я говорю, чтобы вы понимали, чем платят.

— Что вы хотите с ним сделать?

— Ничего, — сказал человек. — Пока — ничего. Он в учёте, и всё. Учёт — это не приговор, это учёт. У нас в городе в учёте сорок один человек, и тридцать восемь из них умрут в своих постелях.

— А третье?

Человек чуть склонил голову набок.

Это был тот самый жест — тот, которым наклоняла голову старуха у родника, и девочка в тёмной прихожей, и пересмешник на тропе, — и Астахов почувствовал, как у него встали дыбом волосы на предплечьях.

— Третье, — сказал человек. — Ваша сестра вернула медь девятого апреля. Здесь, у моста, в руки. Она сделала это правильно, честно и очень достойно, и я ей это сказал.

— И через два дня она погибла.

— Через два дня она погибла, — сказал человек.

— Вы?

— Нет.

Астахов молчал.

— Я вам сейчас скажу вещь, — проговорил человек, — и вы мне не поверите, а я не буду настаивать. Мне незачем вам врать, Михаил Сергеевич: если бы это сделали мы, я бы вам это сказал прямо, потому что это было бы в рамках учёта и мне не было бы стыдно.

— Тогда кто?

— Вот это, — сказал человек в пальто, — я и хотел бы знать сам.

Он в первый раз за весь разговор посмотрел не на Астахова, а мимо, в сторону города, и на лице у него на секунду появилось что-то, чего Астахов не смог назвать.

— Одиннадцатого апреля прошлого года в вашем городе у нас была назначена одна работа, — сказал он. — В другом месте, по другому человеку, и она не состоялась, потому что человек в тот вечер не вышел из дома. А ваша сестра, за которую было уплачено и с которой был закончен разговор, вошла в реку с моста без единого следа торможения.

Он снова стал ровным.

— У нас это называется «чужая запись», — сказал он. — За двести лет по нашему ведомству их было девять. Все девять — в семьях вроде вашей.

Астахов почувствовал, что у него замёрзли пальцы, хотя стояло тёплое майское утро.

— Вы предлагаете мне договор, — сказал он, — и одновременно говорите, что мою сестру убил кто-то, кого вы не знаете.

— Да, — сказал человек.

— Это плохое предложение.

— Это честное предложение, — сказал он. — Хорошее и честное — редко одно и то же, вы в вашей работе это знаете лучше меня.

Он застегнул пальто.

— Ответ мне не нужен ни сегодня, ни завтра, — сказал он. — Медь у вас. Пока она у вас, разговор идёт, и вас никто не трогает. Захотите закончить — вернёте в руки. Захотите согласиться — тоже найдёте, как сказать.

— А если я не сделаю ни того, ни другого?

— Тогда мы будем разговаривать долго, — сказал человек. — Я не тороплюсь. Я разговариваю с вашей семьёй сто девяносто лет.

Он пошёл по тропе к выходу.

Астахов смотрел ему вслед и заметил то, что видел из окна его мать в феврале девяносто восьмого: человек шёл по мягкой майской земле, по прошлогоднему листу и по глине после дождя, и за ним не оставалось следов.

— Постойте, — сказал Астахов.

Человек остановился.

— Кислицын, — сказал Астахов. — Фельдшер. Двести двенадцать лет.

— Я его помню.

— Оставьте его в покое.

Человек подумал.

— Он не в учёте, — сказал он. — Он никогда в нём не был. Я в восемьдесят девятом сказал ему сидеть тихо, потому что он мне понравился.