Вызов на себя - Александр Фрост

— Я видел, кто к ней приходил, — сказал Кислицын.

Астахов не пошевелился.

— Рассказывайте.

— Я в ту ночь остался в приёмном покое. — Фельдшер смотрел на воду. — Оксана сдала смену в одиннадцать и пошла домой пешком, тут восемьсот метров. Я через полчаса тоже пошёл — в ту сторону, я живу за её домом, я всегда так хожу.

— Во сколько?

— Я вышел двадцать три сорок. Пришёл к её подъезду примерно без десяти двенадцать.

— Зачем вы туда пришли?

Кислицын помолчал.

— Потому что я знал, что она в понедельник собирается сделать глупость, — сказал он. — И потому что я неделю себя ел за то, что отговорил её писать записку.

— Что вы видели?

— Я видел, как из подъезда вышел человек в белом халате, — сказал Кислицын. — Он шёл быстро, но не бежал. Он свернул к больнице.

— Вы его узнали?

— Узнал, — сказал Кислицын. — Это старший фельдшер нашей подстанции, Гладышев Игорь Львович. Он в тот вечер приходил в приёмный покой около одиннадцати, взял халат из шкафа для персонала — там висят халаты, любой берёт, — и вышел через второй выход.

— Вы уверены?

— Я его девятнадцать лет вижу каждую смену.

Астахов достал блокнот и не открыл его.

— Аркадий Матвеевич. Вы понимаете, что это показания?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что без них у меня версия и всё?

— Понимаю, — сказал Кислицын.

— Тогда поедем и запишем.

Фельдшер повернулся к нему.

— Мне двести двенадцать лет, майор, — сказал он. — У меня паспорт, который сделали в шестьдесят восьмом году в райцентре за бутылку, и по этому паспорту мне сейчас пятьдесят один. Я двадцать лет не менял место работы, потому что при переходе просят документы, а мои не выдержат серьёзной проверки. Если я приду к вам и дам показания, начнётся установление личности.

— И?

— И через месяц выяснится, что Кислицына Аркадия Матвеевича не существует, — сказал он. — Дальше меня либо посадят за подделку, либо вышлют неизвестно куда, либо просто снимут отпечатки и внесут в базу. Мне нельзя в базу, майор. Меня в базе один раз уже искали.

— Кто?

Кислицын посмотрел на реку.

— В восемьдесят девятом, — сказал он. — Приходил человек в пальто. Вежливый. Сказал, что если я буду сидеть тихо и не попадаться, они меня трогать не станут: я, дескать, не тот, кого считают. Я с тех пор сижу тихо.

Астахов стоял и слушал, как ломает лёд.

— Значит, показаний не будет, — сказал он.

— Значит, не будет, — сказал Кислицын. — Мне очень жаль. Я вам сказал всё, что видел, и я скажу это ещё раз хоть сто раз, вам лично, в любое время. Только в бумаге меня нет и быть не может.

Он застегнул куртку.

— Она из-за меня погибла, — сказал он вдруг. — Я её отговорил в феврале. Напиши она тогда служебную — была бы проверка, Гладышев бы уволился по-тихому и всё. А так она полтора месяца думала и в воскресенье, видимо, ему сама позвонила. Поговорить.

— Почему вы решили, что позвонила?

— Потому что она была такая, — сказал Кислицын. — Она всегда сначала шла к человеку. Она и с покойниками разговаривала, вы не поверите: приедем на труп, а она с ним здоровается.

Показания, которых не было, оказались лучшей отправной точкой за всё дело.

Астахов не мог сослаться на свидетеля. Зато он точно знал, что искать, а это в розыске стоит дороже.

Шкаф для персонала в приёмном покое Второй городской стоял в тупике коридора, и над коридором висела камера — не больничная, а той частной конторы, которая арендовала в холле аптечный киоск и поставила своё наблюдение за витриной. Камера смотрела на киоск, а в верхний правый угол кадра попадал угол шкафа.

Запись хранилась двадцать один день.

На двадцатый день Шмелёв забрал её и просидел с ней шесть часов.

— Двадцать три ноль четыре, — сказал он, разворачивая ноутбук. — Смотри. Заходит человек в тёмной куртке. Спиной. Открывает шкаф, снимает куртку, надевает халат, куртку вешает в шкаф. Уходит из кадра.

— Лицо?

— Ни разу. — Шмелёв промотал. — И вот, ноль двадцать шесть. Возвращается. Халат снимает, куртку надевает, уходит.

— Час двадцать две минуты.

— Час двадцать две минуты, за которые можно дойти до Полевой, двадцать шесть, выпить чаю и вернуться, — сказал Шмелёв. — Мишань, я это лицо не вытяну никакими средствами. Его там нет.

— Мне не нужно лицо, — сказал Астахов. — Отмотай на то, как он вешает куртку.

Шмелёв отмотал.

— Стоп. — Астахов ткнул в экран. — Куртка.

— Куртка как куртка.

— На левом рукаве светоотражающая нашивка. — Астахов увеличил. — И она не фабричная, она пришита криво и не по центру.

Шмелёв уставился в экран.

— Ты его куртку помнишь?

— Я его куртку видел в кабинете двенадцать дней назад, — сказал Астахов. — Он в ней пришёл на допрос и повесил на спинку стула.

Обыск у Гладышева Игоря Львовича провели двадцать девятого апреля.

Куртку нашли в прихожей на вешалке. Светоотражающая нашивка на левом рукаве была пришита вручную, зелёными нитками, со смещением от центра шва на семь миллиметров, что зафиксировала экспертиза и что впоследствии стало в деле одним из ключевых доказательств.

В гараже, в ящике с инструментом, под ветошью, лежал бытовой газовый ключ. Экспертиза дала совпадение по форме и размерам повреждения.

В квартире, в шкафу, в коробке из-под обуви, нашли двести восемьдесят тысяч рублей наличными и тетрадь с записями, из которых следовало, что препараты уходили не только с третьей подстанции.

Гладышев молчал двое суток.

На третьи он сказал:

— Она мне позвонила сама.

— Когда?

— В воскресенье вечером. Часов в десять. — Он сидел, сцепив руки. — Сказала: Игорь, я хочу с тобой поговорить до того, как пойду к Инге. Приходи.

— И вы пошли.

— Я пошёл, — сказал Гладышев. — Я шёл разговаривать. Я вам это на суде скажу и это правда.