Вызов на себя - Александр Фрост

— Значит, связана как-то иначе, — сказал Астахов.

Он взял свою куртку.

— Ты куда?

— В приёмный покой.

Второй городской больнице было сорок лет, и приёмный покой был устроен так, как устраивали в те годы: длинный коридор, окошко регистратуры, ряд стульев вдоль стены, двойные двери в смотровые.

Астахов прошёл его насквозь и остановился в середине.

Здесь было светло, шумно и людно даже в десять вечера. Пахло хлоркой и мокрой одеждой. У окошка стояла очередь из четырёх человек. За двойной дверью кто-то плакал, а кто-то громко объяснял, что не будет ждать.

Астахов стоял и смотрел.

Он простоял так минут двадцать, и на восемнадцатой минуте увидел.

Это было не лицо и не личина. Это было движение.

Санитар в белом халате вёз каталку от смотровой к лифту. На каталке лежала женщина лет шестидесяти, и она держалась за поручень так, как держатся, когда очень больно и стыдно это показывать.

Санитар вёз каталку одной рукой. Вторую он положил ей на плечо — небрежно, мимоходом, как кладут руку, чтобы придержать.

И боль ушла.

Астахов увидел это ясно, как видят, когда с плиты снимают кипящую кастрюлю: у женщины разжались пальцы, отпустило лицо, и она вдруг стала просто пожилой женщиной на каталке, а не тем, чем была секунду назад.

Санитар довёз её до лифта, нажал кнопку и отошёл.

И на четыре секунды — Астахов считал — с ним стало что-то.

Он не изменился в лице. Он остановился у стены, положил ладонь на кафель и постоял, чуть наклонив голову набок.

Потом выпрямился и пошёл дальше.

Астахов подошёл к регистратуре.

— Кто этот санитар?

— Который? — Регистратор посмотрела через стекло. — А, это не наш. Это со скорой мужчина, он иногда помогает, когда завал. Кислицын, кажется.

— Он часто помогает?

— Да он тут всё время, — сказала регистратор. — Между вызовами забежит, каталку отвезёт, старушку доведёт. Хороший мужик. У нас его санитарки любят, он им спины трёт.

Кислицын вышел на крыльцо через час, когда бригада уехала на вызов без него, и Астахов ждал его у ограды.

— Вы знали, что я приду, — сказал Астахов.

— Знал, — сказал Кислицын. — Вы в тот раз три раза посмотрели на кран.

Он спустился по ступенькам и остановился, засунув руки в карманы куртки.

Апрель стоял мокрый, с реки тянуло ледяной сыростью, и в лужах на асфальте отражался свет из окон приёмного покоя.

— Аркадий Матвеевич, — сказал Астахов. — Вы никогда не заходите в приёмный покой.

— Я захожу постоянно.

— Вы не заходите туда с Ветлицкой, — сказал Астахов. — Четыре года. Ни одного раза по журналу. Вы всегда остаётесь у машины или идёте кружным путём.

Кислицын молчал.

— Она это заметила и записала, — сказал Астахов. — Одиннадцатого марта. Она вообще всё замечала, у неё была тетрадь, и она полгода думала, что сходит с ума.

— Она не сходила, — сказал Кислицын.

— Я знаю.

Фельдшер поднял голову.

Они посмотрели друг на друга, и это заняло секунды две, и за эти две секунды было сказано больше, чем за весь предыдущий разговор в кабинете.

— Ага, — сказал Кислицын очень тихо. — Вот оно что. Вы тоже.

— Я тоже.

— Тогда вы должны понимать, почему я не хожу туда с ней. — Он усмехнулся, впервые за оба разговора. — Мне нельзя работать при ней. Я работаю, когда никто не смотрит, и лучше всего — когда смотрят все сразу и никто ни на кого.

— Что вы делаете?

— Снимаю, — сказал Кислицын. — Я не лечу. Я ничего не лечу, поймите правильно, я не знахарь и не чудо. Я снимаю боль. Ненадолго. На час, на два. Кому больше — тому меньше.

— И вам это зачем?

— Я этим живу, — сказал он просто. — Как вы едите.

Астахов молчал.

— Мне двести двенадцать лет, — сказал Кислицын. — Из них сто девяносто я прожил в разных местах, где болеют: сначала при больничках, потом при госпиталях, теперь вот при скорой. Мне это удобно, а им не вредно. Я никого не выпил, майор. Я беру то, чего человеку не жалко.

— В книге про вас есть? — спросил Астахов.

— Есть, — сказал Кислицын. — Я знаю, что там написано, потому что мне это один раз читали вслух. В тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году, в Волоцке, ваш прапрадед, прежде чем решить.

— И что он решил?

— Он оставил, — сказал фельдшер. — И приписал внизу. Вы посмотрите, там должна быть приписка.

В подвал на Тополиной Астахов спустился в час ночи и нашёл нужный лист за двадцать минут, потому что теперь знал признак: не берёт чужого лица, живёт при болеющих, не стареет.

«ТИХОБОЛЬ, он же облегчитель, он же больничный жилец. Обличье: человек средних лет, всегда один и тот же, не стареет. Живёт при больнице, при богадельне, при постоялом дворе, где хворают. Признаки: возьмёт за плечо — и отпустит боль на час-другой. Сам после этого стоит у стены и молчит, пока не отойдёт. Повадка: кормится чужой болью, но берёт лишь ту, что человек и так несёт. Прибавить боли не может, и убавить надолго не может тоже. Не лжёт, не берёт денег, к деньгам равнодушен. Особо: беззащитен. Не дерётся, не бежит, спрятаться толком не умеет. Из всех, кого мы знаем, он один не боится Хранителя, а идёт к нему сам, потому что ему больше не к кому. Приговор: БЕЗВРЕДЕН.»

Ниже, другими чернилами и другим почерком, шла приписка:

«Читал ему это вслух в Волоцке. Он слушал и поправил меня в одном месте: сказал, что в богадельне жил не двенадцать лет, а четырнадцать.

Оставил.

Пишу для тех, кто будет после. Мы привыкли считать, что наше дело — решать. Половину времени наше дело — не мешать. Отличить одно от другого можно только вблизи, а вблизи страшно, поэтому большинство решает издали и потом называет это долгом.

П. Астахов, 1864».

Астахов дочитал и сидел в кресле, положив руки на подлокотники.

Потом достал телефон и написал Шмелёву: «Завтра в восемь. Есть свидетель».

Шмелёв ответил через минуту: «Наконец-то. Кто?»

Астахов посмотрел на этот вопрос и не стал отвечать.

Они встретились утром на набережной, потому что Кислицын попросил не в отделе.

Река