Вызов на себя - Александр Фрост

Он молчал долго.

— Я не собирался, — сказал он. — Я его в карман сунул, чтобы... я не знаю зачем.

— Что было в квартире?

— Мы пили чай, — сказал Гладышев. — Она мне всё выложила: даты, ампулы, свою тетрадку. Я стал объяснять, что это ошибки списания. Она сказала: Игорь, не надо, я всё поняла ещё в феврале, я полтора месяца тянула, потому что у тебя двое детей.

Он поднял голову, и лицо у него было мокрое.

— Вот это она сказала, — проговорил он. — «Потому что у тебя двое детей». А потом встала и пошла к телефону. Я думал, она звонит Инге.

— Она звонила в скорую.

— Я не знал, — сказал Гладышев. — Я думал — Инге.

Он закрыл лицо руками.

— Один раз, — сказал он глухо. — Я один раз ударил, и всё. Я сразу отбросил его. Я потом стоял и не мог понять, что делать.

— Вы вымыли ложки, — сказал Астахов.

Гладышев отнял руки от лица.

— Что?

— Вы вымыли две чайные ложки и поставили в сушилку. Чашки оставили, конфетницу оставили, а ложки вымыли.

Гладышев смотрел на него, и было видно, что он не помнит этого совсем.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, руки сами.

Дело направили прокурору восемнадцатого мая.

Убийство, совершённое с целью скрыть другое преступление; хищение, совершённое лицом с использованием служебного положения, в крупном размере. По второму эпизоду проходили ещё двое.

В обвинительном не было ни слова о человеке, который в двадцать три пятьдесят стоял под тополем у второго подъезда и видел, как из дверей вышел мужчина в белом халате.

В деле вообще не было фельдшера Кислицына — кроме одного протокола допроса от четвёртого апреля, где он рассказывал, какой хороший врач была Оксана Аркадьевна и когда он видел её в последний раз.

Гурьев прочитал справку по делу до конца и снял очки.

— Хорошее дело, — сказал он. — Чистое. Куртка, ключ, деньги, признание. Ты как на неё вышел, на куртку?

— Отсмотрел записи.

— Двадцать один день записей с камеры аптечного киоска, — сказал Гурьев. — И там в углу кадра случайно шкаф.

— Так вышло.

Гурьев смотрел на него.

— Астахов, — сказал он. — Я в марте тебе сказал: когда у тебя будет — приходи, я тебе не поверю, но выслушаю. Ты не пришёл.

— Не пришёл.

— Ну и правильно, — сказал Гурьев неожиданно. — Я тут подумал за месяц и понял, что я тебе тогда соврал. Я бы не выслушал. Я бы тебя отправил к врачу, потому что мне тридцать один год до пенсии... то есть год до пенсии, а тридцать один я уже отслужил. — Он потёр глаза. — Вот такая арифметика, майор. Иди.

К Ильчукам Астахов заехал в первых числах мая, как заезжал в апреле и как собирался заезжать дальше.

Он не звонил заранее. Он просто оказывался во дворе на Крамского — раз в две недели, всегда в разное время, — и иногда поднимался, а иногда нет.

В этот раз поднялся.

Дверь открыла Ксюша.

— О, — сказала она. — Это опять вы.

— Опять я.

— Мам! Это тот из полиции!

Марина вышла из кухни, вытирая руки.

— Михаил Сергеевич.

— Я на пять минут.

— На пять минут не пущу, — сказала Марина. — Проходите, у меня пирог.

Ильчук сидел на кухне и чинил утюг: на газете лежали отвёртка, две пружины и разобранная ручка.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Они посмотрели друг на друга.

— Всё нормально, — сказал Ильчук.

— Я вижу.

— В апреле было один раз плохо, — сказал он ровно, при жене, при дочери, глядя в утюг. — Двенадцатого. Я на работе накричал на молодого, сильно, при всех. Он ни при чём был.

— И?

— И я потом три дня разбирал, — сказал Ильчук. — И извинился. И теперь знаю: если я устал, мне нельзя разговаривать до утра.

Марина резала пирог и слушала это спокойно, как слушают семейный разговор, из которого понимают половину и не считают нужным понимать вторую.

— Он у нас теперь такой, — сказала она. — Всё про себя объясняет. Я говорю: Серёж, ну накричал и накричал.

— Нельзя «и накричал», — сказал Ильчук.

Астахов пил чай сорок минут.

Уходя, он в прихожей посмотрел на вешалку.

Четыре крючка. Куртка Марины на первом, дочкина на втором, ветровка на третьем.

На четвёртом, крайнем, висела авоська с прищепками.

Лёд на реке сошёл шестого мая.

Астахов узнал об этом не из новостей, а от Пал Палыча, который позвонил ему в пятницу вечером — просто так, узнать, как дела, потому что после мартовских похорон они иногда созванивались.

— Прошёл лёд-то, — сказал Пал Палыч. — Вчера последний шёл. У нас в парке от этого сразу теплее стало, знаете? Как отпустило.

— Знаю.

— Вы к нам заходите. Липа ваша принялась, между прочим. Я её поливаю.

В субботу Астахов приехал в Заречный парк.

Он не собирался. Он проснулся в шесть, полежал полчаса, встал и поехал — и уже на подъезде понял, что делает.

Роща была зелёная, майская, с той короткой яркостью, которая в средней полосе держится дней десять.

У родника было людно: реконструкцию так и не возобновили, и местные ходили за водой, как ходили тридцать лет.

Липа, посаженная в ноябре, стояла живая, в мелком светлом листе.

Астахов постоял у неё, потом пошёл по тропе к выходу и на повороте, у крайней липы, увидел человека.

Мужчина стоял спиной, разглядывая ствол. Тёмное пальто, без шапки, руки в карманах.

Астахов остановился в десяти шагах.

— Доброе утро, Михаил Сергеевич, — сказал человек, не оборачиваясь.

Он повернулся.

Ему было лет сорок. Обыкновенное лицо, обыкновенные глаза, аккуратно подстриженные волосы. Астахов посмотрел на него в упор — так, как научился за год, — и лицо не поехало, и в нём не открылось ничего.

И через десять секунд Астахов понял, в чём дело.

Он смотрел на этого человека и не мог его запомнить.

Не так, как с пересмешником, у которого лицо расплывалось на карточке. По-другому. Он смотрел прямо и видел всё чётко: нос, подбородок, воротник, — а стоило моргнуть, и приходилось собирать