Вызов на себя - Александр Фрост

потому что она не оставляет источников. Про то, что эта структура ведёт учёт определённой категории людей и время от времени вычёркивает тех, кто в этот учёт попал. Про то, что попадание в учёт помечается меткой — три насечки на дереве, на столбе, на косяке — и что метку ставят не для жертвы, а для своих, чтобы знать: место посчитано.

Он рассказал про деда, который в феврале девяносто восьмого принимал у себя дома человека в пальто и подписал с ним договор о невмешательстве, потому что у него была дочь с двумя детьми. Про дядю Витю, который договор нарушил и разбился на сухой трассе в двухтысячном первом. Про Настю, которая нашла в кармане медную заготовку и через две недели после того, как вернула её, пробила ограждение Северного моста, не тормозя.

Про запрос по камерам моста, который Шмелёв делал дважды и дважды получил один и тот же ответ слово в слово.

Он говорил минут двадцать.

Он не сказал ни одного слова про личины, про подменных, про студёную и про то, что видит с апреля прошлого года.

Шмелёв слушал, не перебивая. Он один раз встал, налил себе воды из графина, который стоял в кабинете с прошлого лета и в который никто не наливал воду, посмотрел на пустой графин, сел обратно.

— Мишань, — сказал он, когда Астахов замолчал. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю.

— Как чушь, — сказал Шмелёв. — Как полная, стопроцентная чушь, за которую тебя надо отвести к психиатру и потом сдать оружие.

— Да.

— И при этом. — Шмелёв поднял палец. — При этом я своими руками отправил два запроса и своими глазами прочитал два одинаковых ответа. И при этом у нас с тобой за полгода два дела, где раскрытие есть, а объяснения нет. И при этом я в декабре сидел ночью во дворе на Мебельщиков и не спросил зачем.

Он потёр лицо ладонями.

— Значит, так, — сказал он. — Я тебе не верю. Я тебе честно говорю: не верю. Но я в этом теперь стою, и вот с этого места давай подробно.

— Костя.

— Не «Костя», — сказал Шмелёв. — Ты меня четыре месяца берёг. Я тебе за это ни разу спасибо не сказал и сейчас не скажу, потому что берегли меня плохо: я уже дважды засветился в бумагах, и если твои эти считают по бумагам, то я у них в списке с декабря.

Он встал.

— Одно условие, — сказал он. — Ты мне больше не решаешь, что мне знать. Я взрослый мужик, у меня, между прочим, никого нет — ни жены, ни детей, ни кота, мне терять нечего вообще, я в этом смысле идеальный сотрудник. Понял?

— Понял.

— Ну и хорошо. — Шмелёв надел куртку. — А теперь пошли работать, потому что твою эту метку мы к делу не пришьём, а Гладышев ходит на свободе и через неделю уволится и уедет.

Прорыв дала не метка и не журналы.

Прорыв дала соседка Ветлицкой с восьмого этажа, семидесятилетняя Тамара Никитична, которую опрашивали дважды и оба раза получали «ничего не видела, ничего не слышала».

На третий раз к ней пошёл Радченко — просто потому, что был участковым и знал, что к таким надо ходить трижды.

Он вернулся через сорок минут.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Она вспомнила.

— Что?

— У неё сын в Волоцке, она ему по воскресеньям звонит в двенадцать ночи, потому что дешевле. — Радченко листал блокнот. — Она в тот вечер разговаривала с ним с двадцати трёх сорока до полуночи. Стояла на балконе, потому что в комнате муж спит.

— И?

— И в двадцать три пятьдесят с небольшим она видела, как от подъезда отошёл человек. — Радченко поднял глаза. — Мужчина. И у неё зацепилось за глаз, потому что он был в белом.

Астахов положил ручку.

— В белом?

— Она сказала: «в белом сверху». — Радченко перевернул страницу. — Я её переспросил четыре раза. Она говорит: не куртка, не футболка. Как халат.

— Она может опознать?

— Нет. Восьмой этаж, ночь, фонарь один. — Радченко закрыл блокнот. — Но она уверена, что белое. Она говорит: я в темноте только белое и вижу, у меня катаракта.

Шмелёв уже листал распечатку.

— Мишань, — сказал он. — Гладышев в ту ночь по табелю не работал. Он в отгуле.

— Знаю.

— А кто на подстанции ходит в белом?

— На подстанции все ходят в синем, — сказал Астахов. — Форма скорой — синяя. Белые халаты — в стационаре и в приёмном покое.

Он взял со стола тетрадь в прозрачном пакете и открыл её на закладке — на записи от одиннадцатого марта.

«Кислицын опять не пошёл со мной в приёмный покой. Он туда не заходит. Никогда. Проверила по журналу: за четыре года ни разу».

Астахов очень долго смотрел на эту строчку.

— Костя, — сказал он. — Подними, кто из третьей подстанции в ту ночь сдавал больного в приёмный покой Второй городской.

— Зачем?

— Затем, что от Второй городской до Полевой, двадцать шесть — восемьсот метров, — сказал Астахов. — И затем, что человек, который вышел из её подъезда в белом халате, в этом халате туда и вернулся.

Больного во Вторую городскую в ту ночь сдавала шестая бригада.

Врач Ветлицкая, фельдшер Кислицын, водитель Гнатюк. Вызов принят в двадцать один сорок, пациент доставлен в приёмный покой в двадцать два восемнадцать, карта закрыта в двадцать два сорок. После этого бригада вернулась на подстанцию, и в двадцать три ноль-ноль Ветлицкая сдала смену на два часа раньше графика — по разрешению заведующей, потому что отработала лишние сутки на неделе.

— Она ушла домой в одиннадцать, — сказал Астахов. — А в одиннадцать пятьдесят две набрала сто три.

— Пятьдесят две минуты, — сказал Шмелёв. — Успела дойти, поставить чайник и открыть коробку конфет.

— И впустить.

— Гладышева?

— Гладышев в отгуле и в белом не ходит, — сказал Астахов. — В приёмном покое Второй городской в ту ночь дежурили одиннадцать человек. Все одиннадцать в белом.

Шмелёв взял список.

— Мишань, тут одиннадцать фамилий и ни одна