Чужое железо - Александр Фрост

— Собирался. Ты сидишь на койке напротив и молчишь уже минуту, а обычно ты молчишь после того, как я задал вопрос. — Шмелёв повернул голову. — Ты хочешь знать, что я помню.

— Хочу.

— Я всё помню, — сказал Шмелёв.

В коридоре проехала каталка, и было слышно, как одно колесо болтается.

— Я сидел у стены, — сказал Шмелёв. — У меня нога была как в кипятке. Я такой боли в жизни не чувствовал, и мне было очень страшно, я тебе честно скажу, я думал — всё, кончилась карьера, будет протез. И потом подошёл этот ваш фельдшер и положил мне руку на плечо.

— И?

— И боль ушла, — сказал Шмелёв. — Мишань, она не притупилась. Она ушла. Вся, целиком, за одну секунду. Как выключили.

Астахов молчал.

— Я потом три дня в реанимации лежал и вспоминал, — сказал Шмелёв. — И я тебе скажу, до чего я додумался. Я додумался до шока. Организм в шоке выбрасывает всякое, я про это читал, эндорфины и прочее. Такое бывает: люди с переломами бегут и не чувствуют.

— Бывает.

— Бывает, — согласился Шмелёв. — Только это не оно. Потому что оно ушло ровно тогда, когда он положил руку, и вернулось через сорок минут, в операционной, когда его рядом не было.

Он замолчал.

— Костя, — сказал Астахов.

— Не надо.

— Костя, я тебе скажу.

— Не надо! — Шмелёв сказал это громко и тут же поморщился от собственного голоса. — Слушай меня. Я тут три дня лежал и думал не только про руку. Я думал про тебя.

Он приподнялся на локтях.

— Ты мне в апреле рассказал про учёт и про метки. И знаешь, что я тогда почувствовал? Облегчение. Потому что оно, хоть и звучало как бред, было про людей. Про организацию, про списки, про то, что кто-то кому-то звонит и запрещает делать запросы. Это я понимаю. Это я двенадцать лет ловлю.

— Да.

— А это, — сказал Шмелёв, — не про людей.

Он лёг обратно.

— Я это понял в переходе, когда он сидел рядом со мной с дыркой в боку и держал меня за плечо, — сказал он. — Я на него посмотрел и понял, что смотрю не на человека. И я тебе честно скажу, Мишань: у меня внутри в этот момент что-то сделало вот так. — Он показал пальцами, как захлопывается. — Как ставень. Само.

Астахов сидел не двигаясь.

— И я лежал три дня и решал, — сказал Шмелёв. — И решил.

— Что?

— Что я этого не видел, — сказал Шмелёв.

Он сказал это спокойно и очень твёрдо, глядя в потолок.

— Ты пойми, — сказал он. — Я не трус. Я за тобой в любую траншею пойду и в любой переход, и я, между прочим, уже пошёл, у меня справка есть. Но я — розыск, Мишань. Я двенадцать лет живу тем, что если человека убили, то это сделал другой человек, и его можно найти. Вот на этом всё стоит. Убери это — и я не знаю, кто я и зачем я утром встаю.

— Я знаю, — сказал Астахов.

— Ты не знаешь, — сказал Шмелёв. — У тебя другое. У тебя сестра, у тебя дед, у тебя подвал этот твой, про который ты думаешь, что я не догадываюсь. Тебе есть куда это девать. А мне некуда.

Он повернул голову.

— Поэтому давай так, — сказал он. — Я работаю с тобой дальше. Я подписываю твои рапорты и не спрашиваю про «оперативную информацию». Я сижу ночами во дворах. Я прыгаю, когда надо прыгать. Но я не хочу, чтобы ты мне это называл вслух.

— А если однажды придётся?

Шмелёв долго молчал.

— Тогда назовёшь, — сказал он. — И я тебе поверю, потому что ты мне не врал ни разу за год — ты только молчал, а это разное. Но пока не пришлось — не называй.

Он взял с тумбочки «Занимательную орнитологию» и открыл наугад.

— Так, — сказал он. — «Сойка обыкновенная». Отлично. Именно этого мне сейчас не хватало.

— Костя.

— Ну что?

— Спасибо, — сказал Астахов.

— Иди уже, — сказал Шмелёв. — И зайди завтра. И принеси нормальную еду, тут кормят как в наказание. Я серьёзно, Мишань, тут сегодня был омлет, который дрожал.

Шмелёва прооперировали ночью. Задет был сосуд, но не крупный; хирург сказал, что повезло, и что через месяц будет ходить, и что через три — бегать, если захочет, а он не захочет.

Астахов сидел в коридоре до утра.

В шесть к нему вышел Кислицын — переодетый, с перевязанным боком под рубашкой, бледный до серого.

— Он спит, — сказал фельдшер. — Всё нормально.

— Вы почему не в палате?

— А я не пациент, — сказал Кислицын. — Я себя сам. Долго, зато без бумаг.

Он сел рядом на пластиковый стул.

— Майор, — сказал он. — Я уеду.

Астахов не удивился.

— Когда?

— В воскресенье. У меня в понедельник сутки, я их отработаю, а во вторник меня тут не будет.

— Куда?

— Не скажу, — сказал Кислицын. — Не потому, что не доверяю. Потому что вам легче будет отвечать, если спросят.

Они посидели молча.

— Аркадий Матвеевич. Простите.

— За что?

— За то, что мой брат продал ему железо и объяснил, как искать, — сказал Астахов. — И за то, что искал он вас по признаку, который придумали в моём роду двести лет назад.

Кислицын покачал головой.

— Майор, — сказал он. — Я вам одну вещь скажу, а вы её запомните, потому что она вам ещё пригодится. Ваш род нас двести лет находил и двести лет не трогал. Про Хвоща в вашей книге написано «безвреден». Про меня написано «безвреден». Про Зину и Олю тоже, я думаю, было написано.

— И что?

— И то, что книга работала, пока её читали целиком, — сказал Кислицын. — А этот человек прочитал полстраницы с чужого голоса. Виноват не тот, кто написал. Виноват тот, кто пересказал половину.

Он встал, держась за спинку стула.

— И ваш брат это уже понял, — сказал он. — Я его видел вчера в приёмном покое, он