Чужое железо - Александр Фрост

— Значит, так, — сказал он наконец. — Я тебя сейчас спрошу, а ты мне ответишь так, как отвечал бы в суде.

— Слушаю.

— У тебя один труп, — сказал Гурьев. — Один, Астахов. Хвощин. Остальные двое — это две женщины, которые не вышли на работу, и по одной из них уже вынесен отказной, потому что она взрослый человек и имеет право уехать.

— У обеих в квартире остались документы и деньги.

— У многих остаются, — сказал Гурьев. — Люди уходят из жизни в другую жизнь, и мы каждый год двести таких материалов списываем.

— Валерий Тимофеевич.

— Дослушай. — Гурьев поднял ладонь. — Я не спорю с тобой. Я тебе объясняю, как это будет выглядеть, когда я пойду с этим наверх. Мне скажут: у вас серия? Я скажу: у нас один труп и двое пропавших. Мне скажут: связь? Я скажу: все трое получили паспорта в одном сгоревшем архиве сорок лет назад. Мне скажут: и что?

Он снял очки.

— И вот тут, майор, у меня кончаются слова, — сказал он. — Потому что я сам не понимаю, что это значит.

Астахов положил на стол лист.

— Это значит, что кто-то составил список из восьми фамилий по единственному общему признаку, который эти люди не могли скрыть, — сказал он. — И идёт по нему.

— Зачем?

— Он считает, что они виноваты в смерти его жены.

Гурьев долго смотрел на лист.

— Больной, — сказал он.

— Возможно.

— Не «возможно», а точно, Астахов. Нормальный человек не составляет списки по паспортным столам. — Гурьев потёр глаза. — Ладно. Что тебе надо?

— Пять человек и три дня. Я хочу поставить наблюдение у четверых оставшихся.

— Четверых?

— Никодимов, сторож рынка. Гаврилюк, котельная на Литейной. Стельмах, дворник ЖЭУ-четыре. Кислицын, фельдшер третьей подстанции. — Астахов положил второй лист. — Мезенцева в отпуске, уехала, до неё он не дотянется.

— А почему ты уверен, что он пойдёт к кому-то из этих?

— Я не уверен, — сказал Астахов. — Но если у него список, то в списке они.

Гурьев побарабанил пальцами по столу.

— Трое суток, — сказал он. — И, Астахов. Если через трое суток ничего не случится, ты закрываешь эту историю и работаешь по Хвощину как по обычному убийству. Я тебе не могу дать больше, у меня в отделе двенадцать человек и сентябрь на носу.

Гринько вызвал его двадцатого утром, за несколько часов до дежурства у больницы.

— Я поднял февральское дело, — сказал он без предисловий. — И июньское, и августовское, и заодно перерыл свой архив за тридцать лет.

— Зачем?

— Затем, что мне интересно, — сказал Гринько. — Я эксперт, Астахов, а не понятой. Садитесь.

Он разложил на столе три листа.

— Смотрите. Февраль, промзона: раневой канал трёхгранный, ширина грани четыре миллиметра, глубина одиннадцать сантиметров. Август, рынок: то же самое, ширина грани четыре, глубина двенадцать. Совпадение по типу орудия — полное.

— Это я знаю.

— А вот этого не знаете. — Гринько положил четвёртый лист, пожелтевший, с машинописью. — Тысяча девятьсот девяносто девятый год. Мужчина, около шестидесяти, найден в подвале на Литейной. Раневой канал трёхгранный, ширина грани четыре, глубина десять. Личность не установлена, дело приостановлено.

Астахов взял лист.

— И вот пятый. — Гринько положил ещё один. — Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой, не моё, я тогда только пришёл, вёл Соловьёв. Женщина, около пятидесяти. Тот же канал. Личность не установлена.

— Аркадий Львович.

— Я не закончил, — сказал эксперт. — Оба раза в графе «личность» стоит прочерк. Оба раза паспорт при них был. И оба раза — я специально смотрел — паспорт выдан в районе, где к моменту проверки архива не оказалось.

Он снял очки.

— Астахов, я тридцать один год пишу заключения, и я никогда не сводил их в одну кучу, потому что это не моя работа. А вчера свёл. И у меня получилось, что в этом городе примерно раз в десять лет кто-то убивает людей без прошлого одним и тем же редким способом.

— И вы решили мне это отдать.

— Я решил вам это отдать, — сказал Гринько. — Потому что мне шестьдесят три, и потому что я, кажется, наконец понял, зачем всё это время держал у себя те три коробки.

Он собрал листы в папку и подвинул через стол.

— Раз в десять лет, — повторил он. — Астахов, ваш инженер с восьмого месяца отпуска — он не первый. Он даже не десятый. Кто-то делает это давно и с перерывами, и у меня очень плохое чувство насчёт того, что перерывы — это не лень.

— А что?

— А то, — сказал Гринько, — что каждый раз это делает новый человек.

Кислицына Астахов предупредил лично, в тот же день, у больничной ограды.

Фельдшер выслушал и долго молчал.

— Значит, за Хвоща, — сказал он.

— Вы его знали?

— Восемь лет, — сказал Кислицын. — Я у него гвозди покупал. Он мне однажды сказал: Аркаша, тебе бы уехать, ты слишком долго на одном месте. Я ему ответил, что мне тут удобно.

Он посмотрел на свои руки.

— Он был старше меня на сорок лет, — сказал он. — Я думал, он меня переживёт.

— Аркадий Матвеевич, вам надо уехать сейчас.

— Куда?

— Куда угодно. На две недели. Я найду, я договорюсь с подстанцией.

Кислицын покачал головой.

— У меня послезавтра сутки, — сказал он. — А послепослезавтра ещё сутки, потому что Ленка в декрете и подмениться некому.

— Аркадий Матвеевич.

— Майор. — Фельдшер посмотрел на него. — Я двести двенадцать лет прожил при болеющих. Я за это время видел четыре войны и три эпидемии, и всякий раз мне говорили: уезжай.

— И вы уезжали?

— Дважды уезжал, — сказал Кислицын. — И оба раза потом жалел. Не потому, что был герой. А потому, что мне некуда девать себя, когда рядом никто не болеет. Я в тридцать девятом году сидел два месяца в чистой деревне, и это было хуже, чем всё остальное.

Он застегнул форменную куртку.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Я не буду ходить один и не буду выходить из