Чужое железо - Александр Фрост

Астахов помолчал.

— Тогда я поставлю у больницы машину.

— Ставьте, — сказал Кислицын. — Только не у главного входа, а у приёмного. Он придёт со стороны приёмного, если он вообще что-то понимает.

— Почему?

— Потому что я там работаю, — сказал фельдшер. — И потому что его жена лежала в третьем корпусе, а от третьего корпуса к приёмному ведёт одна дорожка. Он по ней ходил три недели каждый день.

Крайнова нашли не наблюдением.

Его нашла Лида Ковач, которая четыре дня подряд, никем не назначенная, разбирала изъятое из комнаты Хвощина, и на пятый день, в среду, принесла Астахову тетрадный лист.

— Миш. Это было в его трудовой книжке. Между страниц.

Лист был сложен вчетверо. На нём печатными буквами, шариковой ручкой, был написан текст:

«Аркадий Матвеевич.

Я знаю, кто вы. Я не собираюсь никому говорить.

Я хочу поговорить о моей жене. Её звали Елена, она лежала в третьем корпусе с 28 ноября по 19 декабря. К ней ходил ваш.

Я не сумасшедший. Я восемь месяцев проверял и всё сошлось.

Если вы согласны поговорить — приходите в субботу к семи утра на своё место, я подойду.

Если не придёте, я всё равно узнаю, что мне надо».

Подписи не было.

Астахов держал лист двумя пальцами.

— Он ему написал, — сказал он.

— И тот пришёл, — сказала Лида. — Двенадцатое августа — это вторник, а не суббота. Значит, они уже виделись до этого, и не один раз.

— Или он ходил на своё место каждое утро, как всегда, и на третье утро дождался.

Астахов положил лист в пакет.

— Лида. Ты по своей воле четыре дня разбирала вещи из общежития?

— По своей.

— Почему?

Лида пожала плечами.

— Потому что мужику пятьдесят четыре года и у него не было ни одной фотографии, — сказала она. — Меня это, знаешь, зацепило сильнее, чем всё остальное. Я подумала: если у человека нет вообще ничего, то хоть кто-то должен перебрать его гвозди.

Экспертиза почерка ничего не дала — печатные буквы, писано левой рукой, вывод: «идентификация невозможна».

Зато дала бумага.

Тетрадный лист был вырван из тетради в клетку, восемнадцать листов, производства фабрики в области, партия ограниченная, продавалась в трёх сетях.

А главное — на листе остался вдавленный след от того, что писали страницей выше.

Лида работала с ним полтора дня.

— Читаю по буквам, — сказала она, положив перед Астаховым увеличенный снимок. — Тут восемь строк, из них четыре читаются уверенно.

Астахов смотрел на снимок.

Это был список.

Восемь строк. Каждая — фамилия и адрес, написанные печатными буквами.

Три первые строки были перечёркнуты — не аккуратно, а от руки, наискось.

«РЯБИНИНА — филармония, Кедрина 2, кв. по адр. Стеклова 44—17» — перечёркнуто. «ДОРОФЕЕВА — аптека 14, Стеклова 31, кв. Стеклова 33—9» — перечёркнуто. «ХВОЩИН — рынок Заводская, 6 ряд, общ. Литейная 22» — перечёркнуто. «КИСЛИЦЫН — 3 подстанция, Заводская, кв. неизв.»

Пятая, шестая и седьмая строки читались обрывками: «...ИМОВ, рынок, сторожка», «ГАВРИЛЮК, котельная...», «СТЕЛЬМАХ, ЖЭУ...».

Восьмую Лида не расшифровала.

— Тут вдавленности почти нет, — сказала она. — Он на восьмой строке уже почти не давил. Или писал её в другой раз, другой ручкой.

Астахов смотрел на четвёртую строку.

«КИСЛИЦЫН — 3 подстанция, Заводская, кв. неизв.»

— Костя, — сказал он. — Какое сегодня число?

— Девятнадцатое.

— Кислицын на сутках с восьми утра двадцатого.

Шмелёв уже поднимался со стула.

Двадцатого августа во Второй городской больнице дежурили четверо: Астахов и Шмелёв у приёмного покоя, Радченко с молодым во дворе, ещё две машины на подъездах.

День прошёл впустую.

Кислицын отработал сутки: восемь вызовов, две госпитализации, между вызовами — приёмный покой, каталки, санитарки, обычная работа.

К вечеру Шмелёв доел третий пирожок и сказал:

— Мишань, я тебе хочу сказать одну вещь, а ты не обижайся.

— Говори.

— Мы сидим тут двенадцать часов и сторожим фельдшера, — сказал Шмелёв. — Фельдшера, Мишань. Не свидетеля, не потерпевшего, не подозреваемого. Просто мужика, который есть в чьём-то списке.

— И?

— И я в этом участвую, — сказал Шмелёв. — Я хочу, чтоб ты знал, что я в этом участвую сознательно, а не потому, что ты меня попросил.

Он смял пакет.

— И ещё, — сказал он. — Я за год научился одной штуке. Когда ты чего-то не говоришь — надо смотреть, куда ты смотришь. Ты сегодня двенадцать часов смотришь на этого Кислицына так, как в феврале смотрел на живого Ильчука и как в июне — на дворника.

Астахов молчал.

— Не отвечай, — сказал Шмелёв. — Я не спрашиваю. Я просто говорю вслух, чтобы ты знал, что я не идиот.

В двадцать три сорок бригада уехала на вызов.

В ноль пятьдесят вернулась.

В два ночи во двор больницы въехала машина скорой с третьей подстанции — не их, чужая, — и Астахов встал.

— Это не шестая бригада, — сказал он.

— Ну и что? Тут двенадцать подстанций в городе.

— Это третья подстанция, — сказал Астахов. — А третья подстанция возит во Вторую городскую только по своему участку. У них сейчас две бригады на выезде, и обе я слышал по рации десять минут назад: одна на Полевой, вторая в Ключах.

Шмелёв уже открывал дверь.

Машина стояла у приёмного покоя с включёнными габаритами и с открытой задней дверью.

Водителя не было.

Каталку выкатили наполовину — она стояла в проёме, перекрывая вход, и на ней лежал сложенный вдвое матрас.

— Пусто, — сказал Шмелёв. — Мишань, тут пусто.

Астахов обошёл машину.

Тревожная кнопка на посту охраны не была нажата. Санитарка, куривавшая у угла, сказала, что машина стоит минут пять и что из неё вышел мужчина в форме скорой и пошёл в корпус.

— Какой?

— Обыкновенный. В синем. С сумкой.

— Куда пошёл?

— В третий, — сказала санитарка. — Через переход.

Третий корпус соединялся с приёмным покоем крытым переходом длиной метров сорок — застеклённым с одной стороны, с трубами под потолком, с лампами через одну.

Астахов пошёл первым.

Кислицына они увидели в середине перехода.

Он стоял спиной к стеклу, спокойно, опустив руки, и разговаривал с человеком в синей форменной куртке скорой,