Как укусить вампира - Лена Тулинова

— Звучит как в басне, где волк охранял овец, — с подозрением сказала Дина.

Безруков позволил себе рассмеяться.

— Да, пожалуй, — сказал он. — Именно так и звучит. Правда, вы отнюдь не овечка, а скорее даже, пастушка.

— С револьвером, — намекнула барышня, поднимаясь со стула.

Пьер тоже встал. Поклонился так церемонно, как только умел. Нынче так уже никто не кланялся, но тем лучше: это придавало ему отдельного шарма.

— Жду не дождусь нашего совместного патруля, — выдохнул он и поцеловал Зориной руку в тонкой перчатке.

Приятно было вдыхать её аромат. Чистый запах невинной и непьющей девушки.

Как только Дина ушла, Пьер с трудом выдохнул. Это была та же самая девчонка, которая пыталась преследовать его нынче ночью. Хорошенькая, чересчур бойкая для приличной барышни. И оттого, пожалуй, забавная. Пьер предостаточно встречал и скромных, и резвых, и меланхоличных, и таких, в которых жизнь била ключом. Ему и нравились разные: от одного и того же блюда за столько-то лет, поди, устанешь, как его ни люби.

В связи с женским полом он вступал нечасто. Жаль ему было портить барышням жизнь. Капитал у Пьера, благодаря дяде, Цыбашеву и собственной сметливости, скопился неплохой, изредка можно было позволить себе деловые отношения с какой-нибудь достаточно прагматичной содержанкой. Но… и интимные отношения с такой женщиной обычно были скучны. Когда для двоих всё понятно и прямолинейно — это, с одной стороны, неплохо. В этом есть и удовольствие, и некоторая лёгкость, с которой заключается контракт и с которой потом можно с этой женщиной расстаться. Не надо думать, как ухаживать. Но нет ощущения игры, а есть ощущение тоски и одиночества. Даже в самые близкие моменты. Даже когда она доверчиво спит с тобой под одним одеялом, готовая предоставить тело как для поцелуев, так и для укусов.

Впрочем, никогда Пьер своих женщин не подвергал никаким укусам и крови из них не пил. Остатки его порядочности взывали к остаткам совести и чести, и вкупе все эти чувства заставляли искать свежей крови подальше от уютного дома с окнами на цветущий палисадник и реку Ольжу. Впрочем, надо ли говорить, что на всех окнах висели тяжёлые драпированные шторы, сами окна закрывались плотными ставнями, а ещё подпол там был оборудован как дополнительная комната, куда можно спрятаться хоть от чего или кого…

Сейчас дом пустовал.

И неизрасходованные чувства требовали выхода.

Нет, речь не шла о соблазнении дерзкой и невинной барышни-городовой. Хорошенькая девица просто могла бы скрасить одиночество Пьера в его работе над делом, а большего и не требовалось. Мужское естество вампира было не так уж требовательно, хоть и не угасло полностью. Пьер был одновременно — меньше, чем вампир, но и больше, чем вампир.

Он не мог умереть ни одним из возможных для вампира способом.

Это выяснили ещё тогда, шестьдесят лет назад, и это было страшно.

(1830 год)

— Страшно? О да, — Цыбашев улыбнулся, и Пьер увидел, что в глазах старого наставника полно безумия. — Страх — это не только трусливая дрожь. Это то, что заставляет нас быть осторожнее, отступать от края, взвешивать — а насколько он нужен, шаг за край. И ты боишься. И я боюсь. Но уверяю тебя, что ты не трус. А вот Арсенин и Карповский — трусы. Отвага — не привилегия благородного человека. Многие высокородные особы легко обходятся и без неё.

— Мы пришли сюда, чтобы поговорить о благородстве? — спросил Пьер.

— Мы приехали в Аврорию. Мы пришли сюда. Ночью. И мы будем говорить о жизни и смерти, — сказал Цыбашев. — Думаешь, мне легко далось это разрешение? Арсенина казнят уже завтра. Никакие суды не оправдают его. Инквизитор сказал: виновен. И значит, неминуема казнь.

Пьер только вздохнул.

— Есть ещё Карповский.

— Карповский всего лишь его шавка, — махнул рукой Натан Ростиславович. — Трусливая вякающая на всех моська, не умеющая как следует думать.

— Мне так не кажется. В алхимии он лучший на курсе.

— Да и в монстрологии преуспел. А вот в боевых искусствах он даже тебя слабее, хотя это с трудом представляется возможным.

Пьер не считал себя слабым. Цыбашев, скорее всего, просто хотел его поддеть. Безруков давно заметил, что рядом с ним наставник куражится куда больше разумного, и понимал, в чём дело. Он чудовищно боялся вампиров. И хотя принял участие в судьбе Пьера, нашёл ему пристанище в академии и поил его собственной кровью — всё равно продолжал бояться. Это был иррациональный страх, не поддающийся никакому внушению или лечению.

Скырлы-скырлы… Ногти преподавателя монстрологии скрежетнули по железной бочке, стоявшей недалеко от служебного входа в тюрьму. Ночь. Голодный вампир. Никакого оружия при себе, чтобы обороняться.

— Ты помнишь, зачем мы здесь? — спросил Цыбашев.

— Да. Я ничего лишнего не скажу, не спрошу, не сделаю. Даже думать ничего лишнего не стану, Натан Ростиславович. Я — всего лишь бледная тень.

— Ты бледный дурак, — почему-то рассердился старик. — А, вон идёт наш провожатый, видно, наконец-то договорился, чтобы нам отворили.

Дверь открылась почти беззвучно, без лязга и скрипа. Пьер впервые переступал порог тюрьмы, и он не ожидал, что это будет так похоже на любое казённое помещение. То есть самый простой коридор, тускло освещённый лишь светильником в руке провожатого, самые обычные тяжёлые деревянные двери, окованные листовой жестью. Нечистотами почти не пахло, только сыростью.

Цыбашев развёл руки в стороны, натянул невидимую струну, которая выгнулась дугой над головами и стала ярко светиться. Когда преподаватель опустил руки, дуга осталась парить в воздухе, двигаясь за Цыбашевым и освещая дорогу.

— Туда-с, — проводник согнулся в поклоне, показывая обеими ладонями на одну из дверей.

За нею была комната почти без обстановки — если не считать за таковую две скамьи на голом земляном полу. Окно было под самым потолком, и премаленькое, да ещё зарешёченное. Провожатый спросил, подать ли свеч, но Цыбашев лишь отмахнулся — справимся и так. Привели Арсенина. Тот был в студенческом платье — синие форменные брюки, рубашка, мундир без пуговиц и ремня. Одежда, однако, на нём оказалась чистая и неизмятая.

— Чем обязан? — спросил Арсенин светским тоном. — Уж и не знаю, доброй ночи вам желать или здравия. И то и