Крайние дома - Александр Фрост

— И вы три года ко мне ходите, чтобы посмотреть, сбывается или нет.

— Хожу.

— Так вот, — сказал Ильчук. — Я эти три года живу с этой строчкой. И я вам скажу, как это устроено.

Он положил обе ладони на стол.

— Первый год я думал, что это про меня и что я обречён, — сказал он. — Второй год я думал, что это неправда и что вы ошиблись. А на третий понял.

— Что?

— Что там написано не «он такой», — сказал Ильчук. — Там написано «он может стать таким при условии». Это разное, Михаил Сергеевич. Это очень разное, я это на своей шкуре понял.

Он посмотрел на Астахова.

— Так что вы дочитайте страницу, — сказал он. — И потом три года подумайте. У меня заняло три.

Кожухаря отстранили от всего, что было связано с братом, на следующий день после эксгумации, и он воспринял это спокойно.

Астахов зашёл к нему в апреле, когда пришло заключение.

— Ничего, — сказал он. — Гринько закончил. Всё как в справке.

Кожухарь кивнул.

— Я так и думал, — сказал он.

— Тогда зачем?

— Затем, что теперь это написано, — сказал следователь. — Понимаете, Михаил Сергеевич? Полтора года было ничего: справка врача, похороны, племянница. А теперь есть заключение на девять листов, в котором сказано, что мой брат умер от того, от чего умер.

Он сложил руки на столе.

— Я двадцать четыре года объясняю потерпевшим, зачем нужны экспертизы, — сказал он. — И только сейчас понял сам.

— Зачем?

— Затем, что после экспертизы человек перестаёт быть подозрением и становится фактом, — сказал Кожухарь. — Пусть даже фактом чужой обыкновенной смерти.

Он посмотрел на Астахова.

— И вот вам моё мнение, раз уж мы говорим не по делу, — сказал он. — Ваш столб с зарубками я списал бы на хулиганство. Ваш дворник, который что-то почуял на углу, — на совпадение. А вот то, что мой брат за месяц до смерти спросил меня, можно ли официально прийти в полицию, если увидел то, чего не бывает, — это я не списываю никуда.

— Почему?

— Потому что я знаю Валерку с рождения, — сказал Кожухарь. — Он был человек, который в детстве отказывался играть в войну, потому что «понарошку неинтересно».

Он помолчал.

— Такие люди не выдумывают, — сказал он. — Такие люди приходят и рассказывают. А я его на смех поднял.

В бане на Заводской собрались в конце марта.

В этот раз Астахов пришёл не отчитываться — он пришёл предупредить, и это было впервые.

Их было шестеро: Ефим Кузьмич, Стельмах, Гаврилюк из котельной, женщина из прачечной, чьего имени он так и не узнал, и ещё двое, которые опять не назвались. Симоненко сидела за хозяйку.

— В Слободе сгорели два дома, — сказал Астахов. — Один погибший. Взяли исполнителя и заказчика, идёт следствие.

— Читали, — сказал Стельмах.

— Это не про вас, — сказал Астахов. — Это застройка. Земля.

— Мы поняли, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы бы не пришли ради этого.

Астахов положил на стол фотографию столба с тремя насечками.

— Это стояло на двух из трёх домов, которые попали под съезд, — сказал он. — И на третьем, моём. Метки появились в конце октября позапрошлого года.

— И?

— И я три недели считал, что дома жгут из-за меток, — сказал Астахов. — И ошибся. Дома жгли из-за дороги.

Стельмах усмехнулся.

— Ну и хорошо.

— Не хорошо, — сказал Астахов. — Потому что метки-то есть.

Он оглядел их.

— Я хочу, чтобы вы знали две вещи, — сказал он. — Первая: в конце октября позапрошлого года в этом городе умер человек, который видел, как вы, и который за месяц до смерти спрашивал у брата, можно ли официально прийти в полицию, если ты увидел то, чего не бывает. На столбе у его дома такие же насечки.

В предбаннике стало тихо.

— Вторая, — сказал Астахов. — Их ставят не только вокруг вас. Их ставят вокруг нас.

Ефим Кузьмич медленно кивнул.

— Мы это знаем сто лет, — сказал он.

— Я узнал в прошлом году.

— Знаю, — сказал слесарь. — Я потому и не удивился, когда вы пришли.

Он положил фуражку на колено.

— Товарищ майор, — сказал он. — Раз уж вы нас предупредили, я вас тоже предупрежу. Вы, я слышал, взяли к себе в дом жильца из восьмого номера.

— Взял.

— Отдали угол вслух?

— Отдал.

— В том же доме, где книга?

Астахов помолчал.

— В том же.

Ефим Кузьмич посмотрел на него внимательно.

— Ваш дед этого не сделал бы, — сказал он.

— Он и написал, что нельзя.

— И вы всё равно.

— И я всё равно, — сказал Астахов. — Ему некуда было идти.

Слесарь долго молчал.

— Я вам не в упрёк, — сказал он наконец. — Я вам про другое. Вы за три года собрали в одном доме: книгу, девятьсот лет записей, сорок с чем-то штук родового железа, две монеты, вашего брата, женщину-погорелицу и теперь ещё жильца.

Он поднял голову.

— Вы в одну точку кладёте всё, — сказал Ефим Кузьмич. — А в одну точку класть нельзя. Мы за четыреста лет это выучили.

— Почему?

— Потому что в одну точку удобно бить, — сказал слесарь.

Кожухарь принял решение сам, и Астахов узнал об этом постфактум.

Он подал рапорт на имя руководителя следственного управления с просьбой об эксгумации тела Кожухаря Валерия Тарасовича, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, в связи с проверкой сообщения о преступлении.

Заявителем по сообщению выступил он сам.

— Богдан Тарасович, — сказал Астахов, когда узнал. — Вас отстранят от всего, что связано.

— Уже, — сказал Кожухарь. — И правильно. Родственник.

— Тогда зачем?

— Затем, что я его брат, — сказал следователь. — И затем, что я двадцать четыре года учу молодых: если сомневаешься — назначай экспертизу, потому что не назначить дешевле только сегодня.

Эксгумацию провели одиннадцатого апреля.

Гринько делал её сам, хотя мог отдать любому из троих своих экспертов.

Он работал два дня и на