Крайние дома - Александр Фрост

— Садитесь.

Он положил на стол заключение — толстое, на девять листов, с приложениями.

— Ну? — сказал Астахов.

— Ничего, — сказал Гринько.

— Совсем?

— Совсем, — сказал эксперт. — Я честно скажу, я на что-то надеялся. Полтора года — это много, но кое-что бы осталось: механическая травма, перелом подъязычной, следы металла, что угодно.

— И?

— И у меня мужчина шестидесяти одного года с выраженными изменениями сосудов, — сказал Гринько. — Всё как в справке.

Он снял очки.

— И одна строчка, — сказал он.

Астахов поднял голову.

— Биологический возраст, — сказал Гринько. — Я его посчитал по трём независимым методикам, как считал тем четверым.

— И?

— Шестьдесят один, — сказал эксперт. — Ровно паспортный.

Он положил очки на стол.

— Астахов, я тридцать три года в профессии, и я вам сейчас скажу глупость. Я почему-то ждал другого. Я ждал, что там будет пятьдесят.

— Он был не из них.

— Он был обыкновенный слесарь шестидесяти одного года, — сказал Гринько. — С гипертонией. И он умер от того, от чего умирают такие люди.

Он подвинул заключение.

— Только вот что, — сказал он. — Я всё равно положу его копию в коробку. В пятую.

— Зачем, если всё сошлось?

— Затем, — сказал Гринько, — что у меня в этой коробке лежит справка о том, что в двадцати метрах от его подъезда на столбе три зарубки. И что за неделю до его смерти дворник с Полевой почуял на том углу то же, что чует от фотографии женщины в очках.

Он закрыл папку.

— Ничего из этого не доказывает ничего, — сказал он. — И тем не менее это существует, и я, чёрт возьми, единственный в этом городе человек, который складывает это в одно место.

Клименко вызвал его в конце апреля.

— Дело по Слободе ушло, — сказал подполковник. — Хорошая работа, Михаил Сергеевич. Двенадцать эпизодов, организатор в СИЗО, погибший один и тот раскрыт.

— Спасибо.

— Теперь второе. — Клименко развернул к нему экран. — Я неделю смотрю ваши запросы за март.

Астахов молчал.

— Двести восемь фамилий умерших за девять дней позапрошлого года, — сказал Клименко. — Четырнадцать проверок по отказным материалам. Опросы соседей по семи адресам. Эксгумация, инициированная следователем, который, кстати, приходится погибшему братом и о котором вы, я полагаю, знали.

— Знал.

— И всё это, — сказал подполковник, — в рамках дела о поджогах в Старой Слободе.

— Не в рамках, — сказал Астахов. — Отдельная проверка. Зарегистрирована, номер есть.

— Номер есть, — согласился Клименко. — И в ней написано «проверка сообщения о признаках преступления». Чьё сообщение?

— Моё.

— Ваше. — Клименко откинулся. — Михаил Сергеевич, вы понимаете, что человек, который сам себе пишет сообщение, сам его проверяет и сам по нему назначает эксгумацию, выглядит определённым образом?

— Понимаю.

— Как?

— Как человек, у которого есть версия и нет доказательств, — сказал Астахов.

Клименко неожиданно кивнул.

— Именно, — сказал он. — И вот тут мы подходим к тому, зачем я вас вызвал.

Он выключил монитор.

— У вас есть версия, — сказал он. — Большая, длинная и не влезающая ни в одно дело. Вы работаете по ней третий год, и она у вас идёт фоном под всё, что вы делаете.

Астахов не ответил.

— Я не спрашиваю, какая, — сказал Клименко. — Я скажу, что буду делать я.

— Что?

— Ничего, — сказал подполковник. — Пока раскрываемость у вас вдвое выше отдела — я не трогаю. Мне это невыгодно.

Он сцепил пальцы.

— Но вы имейте в виду, — сказал он. — В тот день, когда вы завалите первое дело, я подниму эти запросы. Все. И тогда мы будем разговаривать по-другому.

Симоненко пришла к нему сама, в первую субботу мая.

Астахов был в подвале — он теперь спускался туда при ней открыто, потому что скрывать в собственном доме от собственной жилички было глупо, — и она постучала в дверцу за фальшивой стеной сверху, кулаком.

— Михаил Сергеевич! Вы там?

— Тут.

— Поднимитесь, — сказала банщица. — У меня к вам разговор, а вниз я не пойду.

Они сели на кухне, где на плите стоял её чайник и висели её полотенца.

За два с половиной месяца дом на Тополиной перестал быть пустым, и Астахов ещё не решил, что он про это думает.

— Я вам вот что принесла, — сказала Симоненко.

Она положила на стол конверт.

Обычный, почтовый, старый, пожелтевший, с советским гербом на клапане — точно такой, в каком мать в декабре позапрошлого года отдала ему две вырванные страницы из двенадцатой тетради.

Конверт был заклеен.

— Валентина Ивановна.

— Мне его Егор Кузьмич отдал, — сказала банщица. — В девяносто третьем году, осенью, когда про жильца в бане разговаривал.

— Тридцать два года.

— Тридцать два года, — сказала Симоненко. — Он мне сказал: Валя, положи и забудь. Придёт человек с моим ключом — отдашь. А не придёт — умрёшь и с тобой сгорит, и ничего страшного.

— Почему вы не отдали в позапрошлом ноябре? Я приходил с ключом.

— Потому что я про него не помнила, — сказала она просто. — Тридцать два года, Михаил Сергеевич. Я его в шкафчик в бане положила, в свой, где у меня квитанции и запасные очки, и он там лежал под всем этим.

— А теперь вспомнили?

— А теперь у меня дом сгорел, — сказала Симоненко. — И я неделю сидела и думала, что у меня было и чего нет. И вспомнила.

Она подвинула конверт.

— Он в бане лежал, — сказала она. — В бане и не сгорел. Вот вам и вся история.

Астахов вскрыл конверт в подвале, один, в половине двенадцатого ночи.

Внутри лежал один лист.

Не тетрадный — плотный, желтоватый, с обрезанными краями, и Астахов сразу увидел, что край обрезан теми же ножницами и на ту же ширину, что язычки под нитками в переплёте «Книги родов и обличий».

Это была копия.

Дед переписал её от руки, своим почерком семидесятых годов — крупным, с нажимом, — и переписал не всё.

Вверху стоял заголовок.

«ВИДЯЩИЙ, он же смотрящий, он же